Дорогой Уилс,

Я предпочитаю прилагаемую верстку со следующими изменениями.

Этот номер недостаточно выразителен для стихотворения Оллиера (оно сентиментально), и поэтому лучше заменить его чем-нибудь другим. Лучше всего раздобыть хорошую прозаическую вещь, вставить ее после Мэррея, а освободившееся место заполнить статьей о хлопке. В оглавлении я такой вещи не вижу, но, быть может, у вас есть какая-либо подходящая рукопись? Что-нибудь легкое и приятное — только не в стихах — весьма улучшило бы номер.

По-моему, сейчас уже не стоит отсылать гранки, поэтому продолжу относящиеся к ним замечания.

Вычеркните из Мэррея все «шикарные» словечки — вроде «заварухи» и тому подобного кривлянья. Полностью вычеркните последний абзац насчет его доброго коня.

Сокращая статью о хлопке до требуемых размеров, не вычеркивайте ничего из первого оттиска. Ибо Манчестерская школа [160] заслуживает того, чтобы ее хорошенько вышколили за доведенный ею до дичайшего абсурд, догматизм спроса и предложения, а также за ослиное упрямство, с которым она утверждает, будто люди не станут воевать вопреки своим интересам. Как будто страсти и пороки людей испокон веков не противоречили их интересам!

Мисс Эдвардс я сделал.

«Огонь» лучше распределить и, конечно, заплатить за него. Это просто раствор — и притом весьма сухой — хорошо известной вещи из «Домашнего чтения».

Если Спайсер в городе, пусть он напишет забавную вещицу, изобразит в ней самого себя, коренного лондонца, к которому приехали в гости, скажем, семеро скромных провинциалов (все они отчаянные британские ура-патриоты, по мнению которых все прочие империи и государства пребывают во мраке), и подробно расскажет о том, как всех их в течение одного дня колотили, сбивали с ног, душили, грабили и чуть было не прикончили. Или пусть что-нибудь в этом роде напишет мистер Холлидей.

Чем больше я думаю о «Никогда не унывай», тем меньше этот заголовок мне нравится. В нем нет никакой солидности, и он может стать мишенью для всевозможных шуток. Лучше бы что-нибудь повыразительнее, например, «Не сдаваться». Если я правильно понимаю суть дела, гораздо больше подошло бы что-нибудь вроде «Упорный», «Верный до конца», «Вперед», «Твердый как скала», «Стойкость», «Пригвожденный к мачте», «Верный флагу».

Я собираюсь приехать в пятницу днем, чтобы всю субботу провести в городе. Я хочу заняться делами Фрэнка [161] и кое-чем еще. Пожалуйста, передайте Джону, чтобы в пятницу к 6 часам он приготовил мне на обед рыбу и хорошую баранью отбивную, и скажите ему, что, по всей вероятности, со мной будет обедать Эдмунд Йетс, Я, разумеется, надеюсь, что Фрэнк окажет мне честь своим присутствием (пожалуйста, передайте ему это), если он не занят в другом месте.

Преданный Вам.

Ноябрь 1862 г.

…Вчера я видел мадам Виардо в роли глюковского Орфея. Это изумительное исполнение — в высшей степени трогательное и полное тончайших оттенков. Все от начала до конца неподражаемо прекрасно, и даже сейчас, когда я пишу эти строки, я не могу без волнения вспомнить первую сцену у гробницы Эвридики. Более изысканного изображения горя просто невозможно себе представить. В высшей степени благородное движение, которым Орфей берет с могилы брошенную лиру, когда боги, обнадежив его, приказали ему отправиться в потусторонний мир искать Эвридику. Когда же в руке Орфея очутилась наконец рука Эвридики и Орфей узнает ее не видя, это уже просто откровение. А когда в ответ на мольбы Эвридики Орфей оборачивается и убивает ее взглядом, отчаяние его над телом просто потрясающе. Ради одного этого стоит съездить в Париж, ибо такого искусства не увидишь больше нигде. Муж Виардо случайно наткнулся на меня и привел к ней за кулисы. Вышло весьма кстати: трудно было найти свидетельство более искреннего восхищения спектаклем, чем мое залитое слезами лицо…

Париж,

суббота, 6 декабри 1862 г.

Дорогой Фехтер,

Я внимательно прочитал «Белую розу» и нахожу, что это очень хорошая пьеса. Она написана энергично, с большим знанием сцены, и в ней много интересных ситуаций. Особенно удачным, выразительным, смелым и новым я считаю конец.

Однако я сомневаюсь, выгодно ли Вам начинать свою антрепризу с какой бы та ни было исторической пьесы. Под выражением «историческая пьеса» я понимаю пьесу, основанную на каком-либо событии из английской истории. Наша публика привыкла связывать исторические пьесы с Шекспиром. Боюсь, что ее очень мало интересуют короли и герцоги в изображении кого-либо другого. Вам нужна пьеса, представляющая интерес более общего, бытового характера — интерес сколь Вам угодно романтический, однако при условии, что он вызовет более широкий и всеобщий отклик, чем тот, который вызывает у нынешних англичан спор о праве престолонаследия. Такой интерес достиг высшей точки при последнем Стюарте и давно уже иссяк. Вызвать интерес к Перкину Уорбеку [162] в наши дни нелегко.

Я не сомневаюсь, что пьеса будет хорошо принята, но боюсь, что на Ваших героев будут смотреть, как на пустые абстракции, вследствие чего их примут холодно и они не завоюют Вам публику. Вот когда Вы завоюете публику и приучите ее к своему театру, тогда Вы сможете поставить «Белую розу», и публика воздаст должное и автору и антрепренеру! Подождите. Нащупайте почву. Перкин Уорбек слишком далек от интересов и жизни современных людей, чтобы с него начинать.

Искренне Ваш.

Редакция журнала «Круглый год»,

четверг, 19 февраля, 1863 г.

Дорогой Макриди,

Я только что вернулся из Парижа, где чтение «Копперфилда», «Домби и Сына», «Рождественской песни» и «Суда» вызвало такую сенсацию, которую скромность (моя прирожденная скромность) не дает мне возможности описать. Вы ведь знаете, как великодушна парижская публика! По отношению ко мне она выказала беспредельное великодушие.

Я очень огорчился, когда Джорджи второпях сообщила мне о Нашей болезни. Но вечером, когда я вернулся домой, она показала мне письмо Кэти, и оно меня снова ободрило. У Вас превосходнейшие собеседники и сиделки, и время от времени Вы можете позволить себе болеть, наслаждаясь заботливым уходом. Однако, несмотря на все это, постарайтесь в ближайшее время больше не хворать.

Репье просит передать Вам сердечный привет. Он ничуть не изменился.

Париж в общем столь же безнравствен и сумасброден, как во времена Регентства. Мадам Виардо в «Орфее» великолепна. Опера «Фауст» — очень грустная и благородная интерпретация этой грустной и благородной истории. Постановка отличается замечательными и поистине поэтическими световыми эффектами. В наиболее важных ситуациях Мефистофель окружен присущим ему одному адским красным сиянием, а Маргарита — бледно-голубым траурным светом. Когда Маргарита берет драгоценности, нарочно оставленные для нее в саду, спускаются таинственные сумерки, цветы блекнут, листья на деревьях поникают, теряют свой свежий зеленый цвет, и мрачные тени сгущаются вокруг окна ее спальни, которое вначале казалось таким невинным, светлым и веселым. Я не мог этого вынести и был совершенно потрясен.

Фехтер делает здесь чудеса в живописной французской драме. Мисс Кэт Терри, исполняющая в ней небольшую роль, просто обворожительна. Вы, вероятно, помните, как несколько лет назад она наделала много шуму, играя мальчика в «Лионском курьере». В этой пьесе она необыкновенно красиво и тонко исполняет роль влюбленной. Я увидел ее в этой роли около трех часов ночи накануне открытия театра. Вокруг были стружки, плотники, и (разумеется) раздавался неизбежный стук молотка, и я сказав Фехтеру: «Это наилучший образец женской нежности из всех, какие я когда-либо видел на сцене, и Вы убедитесь, что нет такой публики, которая бы этого не оценила». Приятно добавить, что мое замечание было тут же подхвачено, и о нем много говорят.