Андрей, стиснув зубы, подставил руку под струю холодной воды из рукомойника. Вода была ледяной, жгла почти так же сильно, как огонь. Он шипел сквозь зубы, как змея.

На полу растекалась серо-белая лужа. Кастрюля дымилась. Печь была вся в подтёках горелого молока, воняло паленым и кислым.

Из того, что осталось в кастрюле, торчали комки пшена — серые, слипшиеся, похожие на камни.

— Это... — Андрей с трудом сглотнул, глядя на катастрофу, — ...это несъедобно.

— Спасибо, Капитан Очевидность, — Шнырь говорил с ледяным сарказмом. — Даже крысы это жрать не будут. Вылей. Начни заново. И на этот раз СЛУШАЙ. Не экран, а МЕНЯ.

Вторая попытка началась через десять минут — когда Андрей кое-как отмыл печь (Шнырь ворчал на каждый его мазок тряпкой: «Аккуратнее! Ты изразец сотрёшь!») и собрал с пола кашу-цемент.

На этот раз он варил молча. Злобно. С лицом человека, которого заставили переписывать дипломную работу в пятый раз.

Насыпал пшено — на глаз, примерно горсть. Налил молока — тоже на глаз, чуть больше, чем крупы. Поставил на огонь.

— Теперь стой рядом и мешай, — скомандовал Шнырь. — Не отходи. Как только начнёт кипеть — сдвинь кастрюлю на край. Там прохладнее.

Андрей мешал. Стоял, как истукан, водил ложкой по кругу. Молоко начало густеть, пшено набухать, впитывать жидкость.

— Добавь ещё молока, — велел Шнырь.

— Сколько?

— На глаз. Чтоб жидкая была, но не суп.

Андрей плеснул. Слишком много. Каша стала водянистой.

— Ты чё, потоп устраиваешь?! — возмутился Шнырь. — Вари дальше, выпарится.

Варил. Мешал. Рука затекла. В плече заныло. Пшено разбухало, каша булькала, пыхтела, как живая. Запах шёл всё более густой, сладковатый, домашний. У Андрея урчало в животе — он не ел почти сутки.

— Масло клади, — скомандовал Шнырь.

Андрей кинул кусочек масла. Маленький. Размером с ноготь. Оно растаяло, оставив крошечную лужицу.

— Ты чё, на диете?! — возмутился Шнырь. — Ещё клади! Кашу маслом не испортишь!

— У меня масла мало осталось, — пробурчал Андрей. — Надо экономить.

— Экономить... — Шнырь вздохнул так тяжело, что в трубе загудело. — Ну давай, экономь. Только знай — я такое есть не буду.

— Будешь, — отрезал Андрей. — Съедобная каша. Этого достаточно.

Он кинул ещё один кусочек. Совсем микроскопический.

Каша забулькала. Загустела. Стала желтовато-серой, не золотистой. Пахла... ну, пахла кашей. Не божественно, не аппетитно, но и не горелым молоком. Приемлемо.

— Теперь сахар, — сказал Шнырь без энтузиазма. — Я сладкоежка.

Андрей насыпал ложку сахара. Одну. С горкой, но всё равно — одну.

— Всё, — сказал он. — Готово.

— Больше не добавишь? — уточнил Шнырь подозрительно.

— Нет. Хватит. И так сладко.

— Ну ладно... — протянул голос. — Давай сюда.

Андрей не удержался. Зачерпнул ложку. Попробовал.

Каша была... съедобной. Не вкусной. Съедобной. Пресноватой. Суховатой. С комочками. Но не отравой. Вполне можно было это есть, если сильно голоден.

Он поставил чугунок на загнеток.

— Получай, — буркнул он. — Как договаривались.

Чугунок исчез.

Мгновенно. Втянулся в печь.

Наступила тишина. Долгая. Напряжённая.

Потом послышалось осторожное чавканье. Медленное.

Ещё тишина.

Потом — звук. Будто кто-то вылил помои в выгребную яму. Плеск. Бульканье.

И голос Шныря. Тихий. Обиженный. Полный глубокого разочарования:

— Инвестор...

— Что? — Андрей насторожился.

— Ты это... того... серьёзно?

— Что — серьёзно?

— Ты серьёзно считаешь, что это — каша?

— Съедобная каша, — поправил Андрей. — Условие выполнено.

— Условие... — Шнырь вздохнул так, будто мир рухнул. — Инвестор, милый, ты сварил комбикорм. Для свиней. Масла ноль целых хрен десятых. Сахара — как слеза младенца. Соли забыл. Вообще. Это не каша. Это издевательство.

— Я выполнил договор! — Андрей почувствовал, как в нём закипает праведный гнев. — Ты сказал — каша! Вот она! Я встал в шесть утра! Варил! Обжёгся! Чуть печь не спалил! И ты ещё недоволен?!

— Поел, — сказал Шнырь коротко. — Технически — да. Формально — да.

Пауза.

— Ну и отлично! — Андрей хлопнул ладонями по коленям. — Договор выполнен! Теперь ты мне не мешаешь!

— Конечно, — голос Шныря был странно весёлым. — Не буду мешать. Буду даже помогать.

— Вот и славно!

— По мере возможностей, — добавил Шнырь, и в его интонации появилось что-то... угрожающее.

Андрей почувствовал холодок, но отмахнулся от предчувствия.

— Значит, договорились. Я работаю. Ты молчишь.

— Работай-работай, — донеслось из печки. — Только осторожнее там. С досками. Они старые. Могут....

— Что?

Но Шнырь уже молчал.

Андрей решил работать.

Несмотря ни на что. Шнырь пригрозил? Ну и хрен с ним. Сколько он может навредить? Подумаешь, домовой. Маленький, сморщенный. Андрей — взрослый мужик, восемьдесят пять килограмм, сорок второй размер ноги. Справится.

План А: вырвать старую, гнилую доску пола. Она торчала посреди комнаты, как гнилой зуб — тёмная, потрескавшаяся, прогнившая посередине.

Он опустился на колени, подцепил край доски ломом. Навалился весом. Гвозди заскрипели, заныли, но — поддались. Доска поднялась с глухим треском, выворачивая за собой старые, ржавые гвозди.

— Вот видишь, — пробормотал Андрей себе под нос, — всё нормально.

Он отшвырнул доску в сторону — она грохнулась о стену, подняв облако пыли. Вытер лоб. Повернулся за следующей.

Взял лом. Подцепил вторую доску. Дёрнул.

Не идёт.

Дёрнул сильнее. Упёрся ногой в пол, навалился всем весом. Лом прогнулся, заскрипел.

Доска не шелохнулась. Вообще. Будто вросла в землю.

— Ты чё, приварена?! — прорычал Андрей сквозь зубы.

Что он там говорил про доски?

Оглянулся на первую. Ту, что он только что вырвал.

Она лежала у стены. Спокойно. Никуда не делась. Он выдохнул с облегчением. Ладно. Хоть это.

Развернулся обратно ко второй доске. Снова взялся за лом. Дёрнул изо всех сил. С рыком. С матом.

Доска вырвалась.

Резко. Слишком резко.

Импульс пошёл впустую. Андрей полетел назад, врезался спиной в стену, сполз на пол. Лом выскользнул из рук, с грохотом упал на доски.

— Блядь... — простонал он, потирая ушибленный позвоночник.

Посмотрел на дыру в полу. Две прямоугольные дыры. Прогресс.

Оглянулся на первую доску, которую отшвырнул.

Её не было.

Совсем.

Он вскочил на ноги. Огляделся. У стены — пусто. Под столом — пусто. Под лавкой — пусто.

— Куда... — начал он.

Посмотрел вниз.

Первая доска лежала на своём месте. В полу. Прибитая. Ровно. Как ни в чём не бывало.

Гвозди блестели. Новенькие. Будто их только что вбили.

Андрей уставился на неё. Потом на дыру от второй доски. Потом снова на первую.

— Шнырь, — позвал он осторожно, — это ты?

Из печки донеслось жизнерадостное:

— Я, инвестор, я! Помогаю же! Ты дыру сделал — неудобно, опасно. Я её закрыл. Доской. Той самой, что ты вырвал. Чё, рационально же? Ничего не пропадает! Экономика, инвестор!

— Но... но я же её выбросить хотел! Она гнилая!

— А по мне — так нормальная, — откликнулся Шнырь. — Сто лет служила. Ещё сто послужит. Не выбрасывай добро. Бережливость — наше всё!

Андрей медленно сел на пол.

— Это... — прошептал он. — Это невозможно.

— Ты и каша твоя невозможная, — весело отозвался Шнырь. — Но существует же! Так что возможно всё, инвестор. Главное — захотеть. Ну что, ещё досочку выдернем? Я тебе помогу!

Андрей закрыл глаза.

Досчитал до двадцати.

Открыл.

— Ладно, — сказал он. — Хрен с полом. Сделаю что-то другое.

План Б.

На столе лежала полка. Старая, дубовая, которую начал вешать Равшан и бросил. Массивная, крепкая, тяжёлая. Андрей решил её повесить. Хоть что-то должно получиться.

Он взвалил полку на плечо (килограммов десять, не меньше), подошёл к стене. Приложил. Взял уровень — строительный, жёлтый, с пузырьком воздуха. Поймал горизонталь. Отметил карандашом две точки.