— Иди нахрен, — Андрей натянул носок обратно, чувствуя, как влажная ткань липнет к коже.

— Фу, какая грубость. — Шнырь цокнул языком — громкий, мокрый звук, полный упрёка. — А мы, между прочим, договаривались. Ты — каша. Я — покой. Где моё?

Андрей сел. Голова раскалывалась на части, за каждым движением глазного яблока следовала тупая волна боли. Во рту стоял привкус старой медной монеты. Он провёл ладонью по лицу, щетина колола кожу, напоминая, что он не брился уже неделю. Взгляд упал на печку.

Из чёрного провала открытой дверцы медленно, как паук, выползла… рука.

Нет, не совсем рука. Нечто маленькое, сморщенное, землисто-серого цвета, с кожей, похожей на кору старого дуба. Три тонких, костлявых пальца. Указательный изогнулся, подозвал Андрея к себе — нагло, требовательно.

Андрей резко зажмурился. Сосчитал до пяти. Открыл.

Ничего. Только тёмный зев печки и слабое марево тепла.

— Мне это снится, — прошептал он. — Сон наяву. Нервное истощение.

— Мечтай дальше, — весело отозвался Шнырь. — Проснись уже. Я голоден.

— Какая разница?! — Андрей вскочил, и комната поплыла у него перед глазами. Он ухватился за спинку лавки. — Сейчас шесть утра! Я едва глаза открыл!

— Ну так открой шире и иди варить. Жду.

— Я тоже голодный! — сорвался он на крик, и эхо глухо отозвалось в углах. — Может, ты мне, наконец, сваришь?!

Наступила пауза. Потом из печки вырвался такой гомерический хохот, что в трубе зашумел ветер.

—Ты! Мне! Сваришь! — Шнырь буквально захлёбывался, его смех переходил в сиплый свист. — Ох, инвестор, да тебя в «Кривое зеркало»! Гениально! Прям гениально!

Андрей сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль была острой, чистой, отрезвляющей.

Он сделал глубокий,дрожащий вдох. Выдохнул.

— Ладно, — сказал он, и его голос звучал ровно и пусто. — Сварю. Дай только умыться.

— Не задерживайся! — Шнырь был великодушен, как король, милующий шута. — А то характер, знаешь, портится. И без того не сахар.

Андрей вышел во двор, и утренний холод ударил его в лицо, как мокрая тряпка.

Воздух был ледяным, промозглым, пропитанным запахами пробуждающейся деревни: влажной земли, дыма из дальних труб, острого, едкого аромата навоза. Роса лежала на пожухлой траве густым, серебряным ковром, хрустевшим под ногами. Где-то за огородами петух выкрикивал свою однообразную, вечную арию, и каждый его крик бил по нервам.

Колодец стоял на краю участка, похожий на сгорбленного старика под прогнившим козырьком. Андрей, шаркая ногами, подошёл к нему, глянул в чёрную глазницу. Глубоко внизу тускло поблёскивала вода, отдавая холодом и запахом старого железа и тины.

Он зачерпнул ведром. Вода была леденящей, почти обжигающей. Плеснул на лицо.

Холод пронзил кожу, ударил в виски. Он фыркнул, отпрянул, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Ещё раз. На этот раз вода смыла часть липкой пелены усталости.

Он посмотрел на свои руки, вытирая лицо подолом футболки. Руки, которые ещё недавно уверенно стучали по клавиатуре MacBook, были грязными, в царапинах и ссадинах. Ногти — чёрные. Джинсы, когда-то дорогие, теперь были безнадёжно испачканы штукатуркой, глиной и чем-то неопознанным.

Он засмеялся. Один короткий, горький выдох.

Три года назад он стоял на сцене конференц-зала в идеально сидящем костюме от Brioni. Часы на запястье тихо отсчитывали время его триумфа. Зал в пятьсот человек аплодировал его презентации о будущем фитнес-технологий.

А сейчас он, Андрей Соколов, стоит в забытой Богом деревне, пахнет как бомж и готовится варить кашу капризному духу.

— Карьерный рост, — прошептал он в тишину утра. — Просто ебнуться.

Из распахнутой двери избы донёсся нетерпеливый окрик:

— Инвестор! Заснул там, что ли?! ЖИВО!

Андрей плюнул в мокрую траву. Плюнул со злостью. Вернулся в дом.

Кашу он варил, как программист пишет код на незнакомом языке — строго по инструкции, с тревогой и без понимания.

Перед ним на столе лежал разворот тетрадного листа. Зина оставила рецепт, когда оформляли документы — небрежно нацарапанный шариковой ручкой, с кляксами:

«Пшена горсть. Молока — на глаз. Варить, пока не запахнет. Масла не жалей.»

Андрей перечитал пять раз. Каждое слово как будто написано на санскрите.

— Горсть — это сколько грамм? — пробормотал он, разглядывая свою ладонь. Пальцы растопырил, прикинул объём. — Сто? Двести? «На глаз» — это вообще что за единица измерения, мать её? А «пока не запахнет» — блядь, ЧЕМ запахнет?!

Из печки донеслось сдержанное покашливание.

— Инвестор, — голос Шныря был подчёркнуто терпеливым, как у психиатра, работающего с особо запущенным случаем, — ты там совсем, да? Рецепт для трёхлетнего ребёнка. Горсть — значит горсть. Берёшь, сколько в руку влезет. Не церемонишься. А ты с ним как академик с диссертацией.

— Мне нужны точные параметры! — огрызнулся Андрей, судорожно хватая телефон. Экран засветился — 5% заряда. — Сейчас на YouTube посмотрю. Должны же быть нормальные, адекватные инструкции...

Он нашёл видео: «Каша пшённая на молоке. Простой рецепт от бабушки Агафьи». Девять минут хронометража. На превью — румяная старушка в платочке с деревянной ложкой. Фоном играла мелодия из «Во саду ли, в огороде».

— Ага! Вот! — Андрей ткнул пальцем в экран победно. — Точные пропорции! Стакан крупы на два стакана молока!

— Инвестор, — Шнырь вздохнул так тяжело, что в трубе ухнуло, — у тебя один стакан?

— Да.

— У тебя один едок?

— Ты же один!

— Ну так зачем тебе два стакана молока на меня одного?! Ты кашу варишь или бетон замешиваешь?!

— В рецепте так написано! — отрезал Андрей. — Значит, так правильно!

Он отмерил стакан пшена. Ровно. По риску. Высыпал в кастрюлю — крупинки звонко посыпались, как мелкий град. Налил молоко из банки — медленно, следя за мениском, как лаборант за реактивом. Два стакана. Ровно.

Поставил кастрюлю на печь.

Печь была тёплой. Странно тёплой. Почти горячей. Хотя её никто не топил. Но Андрей уже не задавался такими вопросами. Список «странного, но привычного» пополнялся каждый час.

Кастрюля зашипела. Молоко медленно, лениво начало прогреваться.

— Теперь ждать пять минут до кипения, — прочитал он вслух, уткнувшись в экран. — Периодически помешивать.

Он засёк таймер на телефоне. Встал рядом, скрестив руки на груди, как инженер у пульта управления АЭС.

Прошла минута. Тишина. Только тихое бульканье.

Две минуты. Молоко начало побулькивать активнее, по краям появились мелкие пузырьки.

— Инвестор, — донеслось из печки осторожно, — помешай.

— Рано ещё. Тут написано — через пять минут.

— Помешай, говорю. А то пристанет ко дну.

— Я по рецепту работаю! — отрезал Андрей, не отрывая глаз от экрана. — Не мешай мне.

Молчание из печки было красноречивее слов.

Три минуты. Кастрюля начала бурлить. Молоко вспенилось, побелело, поднялось шапкой.

— ИНВЕСТОР! ПОМЕШАЙ, БЛЯДЬ! — заорал Шнырь не своим голосом.

Андрей дёрнулся, схватил ложку, сунул в кастрюлю.

Поздно.

Молоко рвануло вверх, как извержение молочного вулкана. Белая, пенная, обжигающая волна хлынула через край, залила печь, зашипела, задымилась. Едкий запах горелого молока ударил в нос.

— ААААА! — Андрей метнулся к кастрюле, схватил её за раскалённую металлическую ручку голой рукой.

Боль была мгновенной. Яростной. Как удар током.

Он завопил, отдернул руку, но уже поздно — ладонь покраснела, на коже вздулся белый волдырь. Кастрюля качнулась, плеснула остатки каши на пол — густой, липкой лужей.

— ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ, ИДИОТ?! — взревел Шнырь, и его голос гремел, как в соборе. — Я ЖЕ СКАЗАЛ! ПОМЕШАЙ! ДВА РАЗА СКАЗАЛ!

— Я НЕ УСПЕЛ! — заорал в ответ Андрей, дуя на обожжённую ладонь. Кожа пульсировала, каждый удар сердца отдавался болью. — Ты меня отвлёк!

— Я ТЕБЯ СПАСАЛ, ДЕБИЛ! — Шнырь захлёбывался от возмущения. — А ты! «Я по рецепту работаю»! Дурак, рецепт — это не закон! Это ОРИЕНТИР! Надо ЧУВСТВОВАТЬ!