Вышел из машины. Холодный ноябрьский ветер швырнул в лицо горсть ледяной крупы. Я поежился в тонкой куртке Гены.

Подъездная дверь была металлической, крашеной в ядовито-синий цвет, который местами облупился, обнажая ржавчину. Домофон пискнул жалобно и пропустил меня внутрь.

В нос ударила смесь кошачьей мочи, старой сырости и переваренной капусты. Так пахнет безысходность, которая приходит не с возрастом, а с отсутствием денег. Этот аромат въедается в стены, в одежду и даже в кожу. Макс Викторов забыл этот запах двадцать лет назад. Он думал, что навсегда.

Ноги сами несли на третий этаж. Ступеньки выщерблены, на площадке между вторым и третьим валяется окурок и рекламная листовка «Деньги до зарплаты».

Я остановился перед оббитой дерматином дверью. Номер 37, цифра «7» висит на одном гвозде, покосившись.

Рука нырнула в карман, пальцы нащупали связку ключей. Никакой кожи ската, никакого серебра. Дешёвое кольцо и брелок из мягкого пластика с логотипом «Газпром» — явно халявный сувенир с заправки.

Ключ вошёл в скважину с трудом, сопротивляясь. Замок был один, самый простой, китайский «паук». Такой вскрывается скрепкой за три секунды. Или выбивается плечом.

Я толкнул дверь и шагнул внутрь. Щёлкнул выключателем.

Лампочка под потолком, без люстры, просто на проводе, вспыхнула тусклым светом, озаряя мои новые владения.

Тридцать три квадратных метра.

Я стоял в узком коридоре, прислонившись спиной к двери, и смотрел.

Обои в мелкий, тошнотворно-розовый цветочек. У потолка они отошли и свернулись в трубочку, обнажая желтую штукатурку. Линолеум вздулся пузырями, протёртый до черноты у порога.

Справа — комната. Диван-книжка неопределенного бурого цвета. Пружина с правой стороны торчала наружу, как ребро у голодной собаки. Напротив — тумба из ДСП, а на ней — «король» этой квартиры. Телевизор «Самсунг», тридцать два дюйма. Единственная вещь, которая не выглядела так, будто её достали с помойки. Пульт лежал рядом, замотанный в полиэтиленовый пакетик.

Гена берег пульт. Чтобы кнопочки не стёрлись.

Я прошел на кухню. Пять шагов — и ты упёрся в плиту.

Холодильник «Индезит» рычал, как раненый зверь, вибрируя всем корпусом. На столе — клеёнка с узором из подсолнухов, вся в порезах от ножа. Две табуретки. Одна кривая, под ножку подложена сложенная газетка.

На подоконнике чах, умирая долгой и мучительной смертью, какой-то несчастный кактус. Рядом с ним, как памятник погибшим надеждам, стояла пустая бутылка из-под «Жигулёвского».

Я опустился на табуретку. Она скрипнула, угрожая развалиться подо мной.

Внутри что-то оборвалось.

Это был не просто шок. Это было осознание масштаба катастрофы. Я привык к пространству. К высоким потолкам, к воздуху и свету. Моя гардеробная была больше, чем вся эта конура. Моя ванная комната стоила дороже, чем весь этот дом вместе с жильцами.

И вот я здесь. Заперт в теле неудачника, в квартире, которая душит своей убогостью.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Не жалости к себе, нет. Брезгливости. Животного, первобытного отвращения к этой среде обитания. Макс Викторов, акула бизнеса, человек года по версии РБК, сидел на шаткой табуретке и смотрел на клеёнку с подсолнухами.

— Сука, — прошептал я.

Слово повисло в воздухе, смешиваясь с гудением холодильника.

Мне захотелось заорать. Разнести эту кухню, разбить этот чертов телевизор, вышвырнуть бутылку в окно вместе с табуреткой.

Но я сидел неподвижно. Тридцать секунд. Ровно столько я дал себе на панику и отчаяние. Это позволительная роскошь. Больше — нельзя. Больше — это уже капитуляция.

Я глубоко вздохнул, втягивая ноздрями запах бедности. Выдохнул.

Взгляд изменился. Муть в глазах улеглась, уступив место калькулятору.

— Ладно, — сказал я вслух. Голос разрезал тишину квартиры. — Хватит сопли жевать. Инвентаризация. Что имеем?

Я встал. Я больше не был гостем. Я был антикризисным управляющим, который зашёл на объект перед банкротством.

Первым делом — телефон. Посмотрев на разбитый «Самсунг», разблокировал экран графическим ключом (буква «Г», какая ирония).

Приложение «Сбербанк Онлайн» грузилось мучительно долго. Кружок крутился, крутился…

Наконец, цифры высветились на экране.

Баланс: 12 347,50 ₽

Двенадцать тысяч. Полторы сотни долларов. В той жизни не хватило бы и на один ужин или поход в спа.

— Богач, — хмыкнул я.

Теперь наличка. Память Гены подсказала тайник. Комод в комнате, верхний ящик, правый дальний угол.

Я прошел в комнату, выдвинул ящик. Трусы, свернутые комками, носки. Сунул руку в кучу белья и вытащил один носок. Серый, махровый, с дыркой на пятке.

Внутри шуршало.

Я вытряхнул содержимое на диван.

— В носке, Карл. В носке, — прокомментировал я, глядя на смятые бумажки. — Сейф уровня «Форт-Нокс».

Пересчитал. Тысяча, две, три… еще мелочь сотками.

Итого: 4 200 рублей.

Негусто.

Я вернулся на кухню. На холодильнике, прижатая магнитиком в виде краба из Анапы, висела пачка квитанций. Я снял их, пробежал глазами по цифрам. Красные штампы «ДОЛГ» кричали с каждой бумажки.

Свет, газ, вода, капремонт (за который в этом доме, видимо, только молятся).

Сложил в уме.

37 420 рублей.

Я хмыкнул.

Двенадцать плюс четыре — шестнадцать. Долг тридцать семь.

Баланс: минус 20 873 рубля.

Я банкрот. Даже хуже. Я — минусовая величина.

Я подошел к окну. Там, за грязным стеклом, где-то далеко, за тысячами километров и десятками границ, лежали мои счета. Мой холодный кошелек с биткоинами и эфиром на три с половиной миллиона долларов. Мои акции. Мой автопарк.

Всё это было. Оно существовало в этом мире, в эту самую секунду.

Но между нами стояла стена не из кирпича, а из невозможности. Я не знал паролей. Вернее, помнил их, но не мог ввести. Двухфакторная аутентификация. Биометрия. Face ID, который не узнает эту опухшую ряху. Отпечаток пальца, который не совпадет с мозолистыми подушечками Гены.

Я был самым богатым человеком в этом городе по знаниям и самым нищим по факту.

В этом теле, в этой квартире, с этим паспортом на имя Петрова Геннадия Дмитриевича, я был никто. Пыль под сапогами мироздания.

— Ничего, — тихо сказал я, глядя на темный двор. — Мы и не из такой задницы выбирались, Гена. Ты просто не умел играть. А я умею.

Я повернулся к холодильнику и решительно распахнул дверцу. Нужно оценить продовольственные резервы. Война войной, а обед по расписанию.

Первая ночь в новой шкуре началась с обыска. Я чувствовал себя вором в собственном доме — хотя какой он, к чертям, собственный? Тридцать три квадратных метра чужого уныния.

На комоде, под стопкой счетов за коммуналку, лежала папка-файл. Мутная, заляпанная чем-то жирным. Я вытряхнул содержимое на диван.

— Ну, давай знакомиться, Геннадий Дмитриевич, — пробормотал я, разглядывая паспорт.

Фотография 2007 года. На меня смотрел пацан с дурацкой челкой и взглядом теленка, которого ведут на убой, а он думает, что это экскурсия. Дата рождения: 12.03.1989. Тридцать семь лет. Всего на пять лет младше меня настоящего, а по ощущениям — будто этот организм прожил три жизни, и все неудачные. Прописка: Серпухов, улица Ворошилова.

Я отложил паспорт. Дальше шло водительское удостоверение. Категории B, C. Хоть здесь не соврали. Права были потертые, уголок отклеился. Видно, часто доставал, показывая гаишникам. Благо теперь всё есть в госуслугах.

Свидетельство о расторжении брака. Четырнадцатое ноября прошлого года. Свежак. Годовщина скоро. Надо будет отметить — купить самую дешевую водку и вылить в раковину. Символизм, мать его.

Трудовая книжка. Я пролистал страницы. Последняя запись — два года назад. «Индивидуальный предприниматель». А дальше — тишина. Пустота. Белая пустыня безработицы.

И, наконец, конверт. Обычный, почтовый, без марок. Внутри лежал свернутый вчетверо лист бумаги.