Спать я ложился с ощущением, что фундамент под ногами стал чуточку прочнее.

Весь следующий день я таксовал по ближнему Подмосковью — Серпухов, Подольск, Чехов, Смотался в Видное и был в Селятино.

Приложение звякнуло, когда я уже собирался сворачивать в сторону дома. Половина первого ночи. Глаза слипались, спина ныла, напоминая, что ресурс человеческого позвоночника не бесконечен, даже если ты перепрошил сознание.

Я потянулся к экрану, чтобы смахнуть заказ и уйти с линии, но палец замер.

«Домодедово. Терминал B, VIP-выход. Тариф Комфорт».

Внизу маленьким шрифтом: «Рейс из Милана. Пассажир — Валерия. Адрес: Москва, Тишинская площадь».

Милан.

В памяти всплыли обрывки прошлой жизни: эспрессо на виа Монтенаполеоне, витрины Галереи, запах дорогой кожи и ещё более дорогих духов. Рейс ночной, значит, либо «Аэрофлот», либо частный борт, который перенаправили.

Любопытство и азарт перевесили усталость. К тому же, «Комфорт» — это другие деньги и, как правило, другая публика. Меньше нытья, больше чаевых.

— Ладно, Валерия, — пробормотал я, включая поворотник и перестраиваясь в правый ряд. — Посмотрим, что ты привезла нам из Италии.

Ехать до аэропорта было недалеко, трасса в это время летела. Я подрулил к зоне прилета, лавируя между черными «Майбахами» и «двухсотыми» крузаками охраны. Моя «Шкода», хоть и вымытая до блеска, здесь смотрелась бедной родственницей, случайно затесавшейся на бал аристократов. Но приложение дало добро, шлагбаум поднялся, и я замер у нужной колонны.

VIP-выход жил своей жизнью. Здесь не было суеты обычного терминала. Люди выходили редко, неся себя с достоинством, словно каждый шаг по московскому асфальту стоил тысячу долларов.

Я вышел из машины немного размяться.

Интерфейс работал в фоновом режиме, как радио на минимальной громкости. Мимо проплывали пассажиры. Усталый мужчина с портфелем — серый шлейф утомления и раздражения. Молодая пара, тащившая пакеты из дьюти-фри — розовый туман легкого алкогольного опьянения и предвкушения постели.

Ничего интересного. Обычный эмоциональный шум.

И тут двери раздвинулись.

Она появилась на пороге, и пространство вокруг словно сгустилось.

Валерия (судя по фото в приложении).

На вид ей было лет тридцать пять. Темные волосы до плеч, уложенные так, будто восьмичасового перелета не существовало в природе. Бежевый тренч, явно Burberry, сидел на ней как вторая кожа. Никаких спортивных костюмов, которые так любят наши селебрити в полете. Брюки, каблуки — не шпильки, но достаточно высокие, чтобы заставить любого ортопеда поморщиться.

Рядом с ней катился серебристый чемодан Rimowa. Алюминиевый, с парой вмятин — метка опытного путешественника, который ценит надежность выше лоска.

Но зацепило меня не это.

Её лицо.

Обычно люди после рейса выглядят помятыми, сонными или искусственно бодрыми. У Валерии лицо было закрыто. Полностью.

Это была витрина дорогого бутика на Вандомской площади в воскресенье. Идеально чистая, безупречно освещенная, но абсолютно пустая. За стеклом — ни единой эмоции. Взгляд прямой и спокойный, направленный сквозь толпу встречающих. В руке зажат телефон, но экран темен. Она не ждала звонка и не проверяла мессенджеры, не искала глазами водителя. Она просто знала, что машина будет.

Я шагнул навстречу.

— Валерия? Добрый вечер.

Она остановилась, чуть повернув голову. Мягкое движение, без резкости.

— Добрый. Вы Геннадий?

Голос ровный и прохладный. Ни нотки высокомерия, ни капли дружелюбия. Чистая функция.

— Он самый. Позвольте чемодан.

Я взялся за ручку «Римовы». Чемодан оказался увесистым. Не шмотки. Скорее, книги или документы. Или кирпичи.

Пока я укладывал багаж, она села на заднее сиденье. Дверь хлопнула с мягким звуком.

Я обошел машину, сел за руль и, по привычке, бросил взгляд в зеркало заднего вида.

И тут меня накрыло.

Словно кто-то сорвал крышку с ядерного реактора.

Внешне она сидела неподвижно: прямая спина (не из спортзала, врожденная порода), руки сложены на коленях, взгляд в окно. Идеальная ледяная скульптура.

Но интерфейс взвыл сиреной.

Салон залило таким спектром, что у меня на секунду потемнело в глазах.

ХАОС.

Там, за этой непроницаемой маской «снежной королевы», бушевал настоящий шторм. Девять баллов. Цунами, сметающее всё на своем пути.

Первое, что ударило по моим нервам — БОЛЬ. Острая и пульсирующая, раскаленная добела. Будто ей только что, без наркоза, вырезали часть души. Это была не ноющая тоска, а свежая, кровоточащая рана.

Следом накатила ЯРОСТЬ. Ледяная и красная, сфокусированная в тонкий луч лазера. Она ни на кого не кричала, но внутри этой женщины горел огонь, способный прожечь дыру в обшивке самолета.

Глубже, под этими слоями, зияла черная дыра ОТЧАЯНИЯ. Бездонный колодец, куда падаешь и не слышишь звука удара о дно.

Но все это перекрывал и скреплял воедино стальной каркас РЕШИМОСТИ.

От этой решимости у меня, взрослого мужика и бывшего акулы бизнеса, побежали мурашки по спине. Это была вибрация человека, который стоит на краю обрыва и уже принял решение прыгнуть. Или столкнуть кого-то вниз.

Контраст между её кукольно-спокойным лицом и этим внутренним Армагеддоном был настолько оглушительным, что меня замутило.

Я перевел дух, пытаясь выровнять дыхание. Включить зажигание удалось только со второй попытки — пальцы предательски дрогнули.

Мы тронулись.

— Радио не нужно, — произнесла она, не глядя на меня.

— Как скажете.

Тишина в машине стала не просто отсутствием звука. Она стала плотной и даже вязкой субстанцией. Я физически ощущал её эмоции, давящие мне прямо в затылок.

Мы выехали на трассу. Фонари ритмично разрезали темноту салона полосами света, выхватывая то её профиль, то блеск пуговиц на тренче.

Она по-прежнему не доставала телефон. Это было странно. Современный человек в стрессе первым делом лезет в смартфон — за дофамином, за утешением или отвлечением. Она же сидела, глядя в темноту за окном.

Я сузил фокус интерфейса, пытаясь разобраться в этой каше. Меня зацепило. Я хотел понять структуру этого шторма.

Под слоем ярости проступила ОБИДА. Горькая и ядовитая. Такую испытывают не когда теряют кошелек, а когда предают свои. Самые близкие. Тот, кто должен прикрывать спину, вонзил нож под лопатку.

Я знал этот вкус. Глухой металлический привкус на языке. Марго и Артур Каспарян угостили меня им сполна.

Но там было что-то ещё.

ЛЮБОВЬ.

Умирающая и агонизирующая, задушенная собственными руками, но все ещё живая. Она любила того, кого сейчас ненавидела. И эта смесь была самым горючим топливом на свете.

И фундамент. СТРАХ.

Не за себя. Ее личный страх давно выгорел. Это был страх за что-то большее. За дело? За ребенка? Или идею?

Она ехала на Тишинку. Старый центр. Интеллигенция, бывшие цеховики, люди с историей. Это не Рублевка с её нуворишами и не Сити с его стеклянными понтами. Это крепость.

Я смотрел на дорогу, но видел схему её души.

Эта женщина не плакала в подушку. Она не искала жилетку.

Она ехала на войну.

Милан был не отдыхом. Милан был, скорее всего, попыткой переговоров или бегством, которое не удалось. И теперь она возвращалась, чтобы дать генеральное сражение.

Мне вдруг захотелось ей что-то сказать. Что-то пустое, успокаивающее, вроде «все будет хорошо». Но внутренний голос Макса Викторова рявкнул: «Заткнись».

Таким женщинам не нужно утешение. Им нужны патроны.

Я чуть сильнее нажал на газ, плавно обходя ленивую фуру. Машина шла мягко и послушно.

Мы были похожи. Я, призрак в теле таксиста, и она, воительница в бежевом тренче. Оба преданы и сломлены, но оба чертовски злы и готовы грызть глотки.

Интерфейс продолжал транслировать её боль, но теперь я не отгораживался. Я принимал её. Эта чужая ярость странным образом резонировала с моей собственной, подпитывая её и делая острее.