Северная столица встретила нас так, как и подобает вежливой, но холодной аристократке: мелкой моросью и ветром, который, казалось, знал код от любой застежки-молнии.

Навигатор уверенно вел нас к центру. Улица Рубинштейна. Главная ресторанная артерия города даже в первом часу ночи пульсировала жизнью.

Я лавировал между припаркованными как попало машинами и стайками молодежи, вываливающейся из баров.

— Вот здесь, у арки, Геннадий, — тихо попросил Аркадий Львович.

Я прижался к бордюру.

На тротуаре, кутаясь в объемный шарф, стояла женщина лет сорока. Строгая оправа очков, внимательный взгляд, прямой нос — копия отца, только в женской версии и без налета той вселенской мудрости, что приходит лишь к восьмому десятку.

Она шагнула к машине еще до того, как я успел заглушить двигатель.

— Папа! — в ее голосе звенело облегчение.

Я вышел, открыл багажник, достал чемодан профессора.

Аркадий Львович выбрался из салона, поправил шляпу и обнял дочь. Коротко и сдержанно, но я увидел, как вокруг них на секунду вспыхнул теплый, янтарный кокон родственной привязанности.

Потом он повернулся ко мне.

— Ну что ж, Геннадий. Мы добрались. И, должен заметить, это было самое познавательное путешествие за последние годы.

Он протянул руку. Узкую, сухую ладонь с пергаментной кожей.

Я пожал её.

И тут «интерфейс» выдал то, чего я никак не ожидал.

Обычно рукопожатие работало как жесткая ссылка на скачивание всего эмоционального мусора: липкого стресса, скрытого пренебрежения, усталости или дежурного «отвяжись».

Но сейчас мою ладонь словно окунули в прохладную, чистую воду.

Никаких грязных пятен.

Ровное и глубокое сапфировое свечение.

БЛАГОДАРНОСТЬ.

А следом, в сердцевине этого синего света, вспыхнул твёрдый, как алмаз, серебристый стержень.

УВАЖЕНИЕ.

Я замер. Меня уважали. Не за деньги. Не за статус владельца заводов и пароходов. Не за страх, который я внушал конкурентам. Меня уважали за то, что я просто довез человека и выслушал его бредни про котов Шрёдингера.

Для Гены Петрова это было в новинку. Для Макса Викторова — тем более. В моем прошлом мире уважение покупали или выгрызали зубами. А здесь его подарили. Просто так.

— Молодой человек, — профессор задержал мою руку в своей чуть дольше положенного. Он смотрел на меня поверх очков, и его взгляд был пугающе проницательным. — Вы хороший слушатель. Это редкий дар в наши дни. Сейчас все говорят, но никто не слышит. Берегите его.

Он отпустил мою ладонь, подхватил свой портфель и чемодан, опираясь на руку дочери, пошел к парадной.

— Спасибо, — прошептал я им вслед.

Я стоял у машины посреди питерской ночи, под моросящим дождем, и смотрел на захлопнувшуюся дверь подъезда.

«Дар».

Он сказал «дар». Старый физик даже не догадывался, насколько он попал в точку. Он думал про уши и эмпатию, а я думал про нейронную сеть, развернутую в моем мозгу, которая рисует эмоции цветными фломастерами и швыряется тегами прямо у меня в голове.

Но, может, он прав? Может, этот проклятый интерфейс — не наказание и не инструмент шпионажа, а возможность наконец-то научиться понимать язык, на котором говорит мир?

Я сел в машину. Салон теперь казался пустым и гулким.

Вбил в навигатор «Серпухов».

Семьсот пятьдесят километров.

— Ну, погнали, — сказал я своему отражению в зеркале заднего вида.

Обратная дорога — это всегда другое кино. Туда ты едешь с целью, обратно — с мыслями.

Я настроил агрегатор на прием попутных заявок, но их пока не было.

Платная трасса М-11 «Нева» стелилась под колеса идеальным асфальтовым полотном. Фонари пролетали над головой ритмичными вспышками: свет-тьма, свет-тьма. Гипнотический метроном.

Машин было мало. Я врубил круиз-контроль на сто тридцать и позволил мыслям течь свободно, не цепляясь за ямы и обгоны.

Впервые за эти дни я перестал просчитывать тактику войны с Дроздовым. Перестал делить шкуру еще не побежденного Виталика.

Я думал о смысле.

Почему я здесь?

Вероятность того, что сознание миллиардера случайно перескочит в тело провинциального таксиста в момент одновременной смерти, исчезающе мала. Аркадий Львович сказал бы: «В рамках статистической погрешности это ноль».

Но это случилось.

Если отбросить мистику и божественное вмешательство (в Бога я перестал верить после первого рейдерского захвата), остается что? Квантовый сбой? Ошибка матрицы?

А может… урок?

Я всю жизнь строил стены. Изолировал себя от людей стеклами «Майбаха», охраной и вип-ложами. Я превратился в функцию по зарабатыванию денег. Эффективную и безжалостную машину.

И мироздание, или кто там рулит этим цирком, решило: «Парень, ты заигрался. Тебе пора на переэкзаменовку. В самый низ. В грязь, в долги и в съемную квартиру. И вот тебе, сукин сын, супер-слух. Чтобы ты не мог отвернуться. Чтобы ты жрал человеческую боль ложками, пока не научишься чувствовать вкус».

Чему я должен научиться?

Слушать, всех подряд?

Чувствовать, как Оля Курочкина?

Быть бедным, но гордым?

Или просто… быть человеком? Не функцией, не кошельком, а живым существом из плоти и крови, которое может пожалеть кассиршу на заправке не ради выгоды, а просто потому, что ей страшно.

Я вспомнил лицо Ани. Вспомнил тепло от пирожков Тамары Ильиничны.

В моей прошлой жизни такого не было. Там был только холодный блеск золота и ледяная пустота одиночества. А здесь, на дне, оказалось теплее.

— Ирония, — хмыкнул я. — Чтобы согреться, пришлось умереть.

Перед самым Великим Новгородом агрегатор ожил и выдал заказ.

Великий Новгород — Валдай.

4200 ₽

Молодой парень, лет двадцати пяти, поздоровавшись сел на заднее сидение. От него тянуло нетерпением, но, попереписывавшись с кем-то в мессенджере, он уснул.

На подъезде к Твери, когда одометр отсчитал пятую сотню километров, организм выставил счет.

Глаза налились свинцом. Веки стали шершавыми, словно наждачка. Внимание начало плыть: фонари расплывались в единый длинный коридор, а разметка начала двоиться.

Тело Гены, хоть и выносливое, не было железным. Оно требовало отдыха.

Я свернул на заправку. Яркие огни «Газпромнефти» резанули по сетчатке.

Парковка, ручник. Вышел, потянулся до хруста в позвоночнике. Ночной воздух, морозный и пахнущий дизелем, немного привел в чувство.

В туалете никого не было. Я включил воду, плеснул ледяной струей в лицо. Один раз, второй. Вытерся жестким бумажным полотенцем.

Поднял глаза.

Из зеркала на меня смотрел мужик тридцати семи лет. Щетина, словно наждак, красные, воспаленные глаза с лопнувшими капиллярами, темные круги под нижними веками, похожие на синяки. Кожа серая и землистая.

Не миллиардер. Не герой-любовник.

Работяга. Изношенный механизм.

Раньше, глядя в зеркало, я видел чужака. Я видел «его» — Гену. Этого человека, в которого меня засунули.

Но сейчас я смотрел ему в глаза и не чувствовал отторжения.

— Ну что, брат, — сказал я хрипло. — Устал?

Я подмигнул отражению.

— Еще двести пятьдесят. Надо дожать. Мы справимся.

«Мы».

Слово вылетело само. И повисло в кафельном эхе уборной.

Я перестал делить нас.

Я больше не паразитирую в этом теле. Я и есть это тело. Его руки — мои руки. Его усталость, долги — тоже моё. И его победы… они теперь тоже наши общие.

Я купил двойной эспрессо и хот-дог, который показался пищей богов. Залил в себя кофе, как топливо в бак.

— Поехали, партнер. Дома отоспимся.

Остаток пути прошел под знаком арифметики. Цифры всегда меня успокаивали. Они не врут, не предают и не истерят.

В голове щелкал незримый калькулятор.

Заказ, комиссия агрегатора, бензин (бак туда, бак обратно), еда, кофе в дороге.