— Ты переведёшь в этом месяце? — наконец выдавила она. — Хоть сколько-нибудь.

Я скосил глаза на таксометр. За сегодняшний день я накатал грязью около шести тысяч. На карте — двенадцать. Плюс мелочь в носке.

Шестнадцать тысяч.

Гена переводил ей каждый месяц пятнадцать. Полтора года. Как по часам. Несмотря на долги, несмотря на пустой холодильник, несмотря на то, что сам ходил в рваных кроссовках. Пятнадцать тысяч рублей — это была его епитимья. Его плата за то, чтобы спать по ночам (хотя спал он всё равно хреново).

С точки зрения Макса Викторова — это идиотизм. Юридически Гена был чист. Пожарные написали «короткое замыкание», следствие закрыли. Он не был обязан платить ни копейки. Это была чистая благотворительность в ущерб себе. Финансовое самоубийство.

Но рука сама потянулась к кнопке сброса вызова, а губы произнесли совсем другое.

— Переведу, Оль. Как обычно.

— Спасибо, Гена… Спасибо тебе большое. Ты… ты заходи, если что. Чай попьём.

— Увидимся.

Я нажал отбой.

В салоне повисла тишина. Только печка гудела, сражаясь с морозом.

Пятнадцать штук. Это больше, чем у меня сейчас есть свободных денег, если вычесть за аренду машины и бензин. Мне придётся влезть в ту самую «подушку безопасности» из носка.

Я откинулся на подголовник, глядя, как дворники размазывают реагент по стеклу.

Значит, Гена Петров был не просто лузером.

Я всегда делил людей на хищников и корм. На тех, кто берёт, и тех, у кого отнимают. Гена был классическим кормом. Его доили все: жена, банк, государство, обстоятельства.

Но была деталь, которая не вписывалась в эту картину. Совесть.

Этот мужик, у которого не было ничего, кроме прокуренной машины и долгов, каждый месяц отрезал от себя кусок мяса и отдавал его женщине, которую даже не знал толком. Просто потому, что считал себя виноватым.

Виноват ли он был? Реально? Я прокрутил воспоминания о пожаре ещё раз. Старая проводка. Лёха включил обогреватель в удлинитель. Гена знал про удлинитель? Знал. Говорил для обогревателя им не пользоваться? Говорил. Проверил? Нет.

Халатность. Преступная самонадеянность.

Но он не сбежал. Не спрятался. Он платил.

В груди кольнуло. Что-то похожее на уважение. Смешанное с раздражением, конечно — какой дурак платит, когда нет исполнительного листа? — но уважение. Макс Викторов мог купить благотворительный фонд, мог построить больницу, чтобы списать налоги. Но отдать последнее, зная, что завтра самому жрать будет нечего?

— Ну, Геннадий Дмитриевич, — прошептал я. — Удивляешь. Оказывается, под слоем жира и комплексов у тебя был хребет. Кривой и косой, но был.

И теперь этот хребет придётся тащить мне.

Серпухов встретил меня темнотой и снегопадом. Фонари на улице Ворошилова, как обычно, работали через один, создавая атмосферу нуарного детектива категории «Б».

Я нашел место во дворе — чудо для этого времени суток. Втиснулся между сугробом и ржавой «девяткой».

Заглушил мотор.

Тишина навалилась мгновенно. Руки дрожали мелкой, противной дрожью от перенапряжения. Двенадцать часов за рулём. С непривычки (хотя, Генка то как раз был привыкшим) спина просто отваливалась, поясница горела огнём. Шея задеревенела так, что повернуть голову было подвигом.

Я взял телефон, открыл приложение такси.

Итоги смены.

Цифры светились на экране ядовито-зелёным.

Я смотрел на сумму. Стоимость одного стейка в «Гудмане». Хорошего, но не топового.

А теперь — арифметика выживания.

Я мысленно открыл эксель-таблицу в голове.

Бензин — я заправлялся дважды. Минус 2700.

Комиссия агрегатора — эти кровопийцы забирают своё исправно.

Мойка (я заехал сбить грязь перед возвращением, не мог приехать на свинарнике) — 300 рублей. Покупка вонючки и салфеток — ещё двести пятьдесят.

Итого чистыми:

Около две с половиной тысячи рублей.

Курочкиной нужно пятнадцать тысяч.

Две с половиной тысячи рублей.

За двенадцать часов каторги. За нервы, пробки, за риск улететь в кювет, за унизительные взгляды клиентов.

Я рассмеялся.

Смех был сухим и коротким, как кашель туберкулёзника.

— Охренеть бизнес-план, — сказал я в пустоту салона. — Рентабельность уровня «дно».

Макс Викторов даже не наклонился бы за этой купюрой, упади она на ковер в его кабинете. Времени на то, чтобы поднять её, ушло бы больше, чем стоит секунда его работы.

А Гена на эти деньги жил. На них он покупал свои пельмени, пиво и платил за интернет, чтобы тупить в танчики.

Но теперь здесь я.

Я закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному рулю.

Один день. Одна смена.

Я выжил. Я не разбил машину, не убил никого в потоке, даже помог какой-то девчонке не сойти с ума. Я заработал два с половиной косаря.

Это были, пожалуй, самые тяжёлые и самые честные деньги в моей жизни.

— Ладно, — я поднял голову. Взгляд снова стал осмысленным. — Вводные данные получены. Тест-драйв пройден. Нужно что-то менять. Вопрос — что⁈

Я сунул телефон в карман, вытащил ключ зажигания.

Завтра переведу деньги Оле. Вытряхну носок, залезу в минус, но переведу. Слово купца. А потом… потом я придумаю, как превратить эти копейки в миллион.

Выход из квартиры Геннадия Петрова всегда был лотереей, где главным призом становилась возможность не вляпаться в соседский быт. Я повернул замок, толкнул обитую дермантином дверь и шагнул в подъездную реальность.

В нос шибануло хлоркой так, что заслезились глаза. Тамара Ильинична с первого этажа, видимо, решила стерилизовать территорию в ожидании Страшного Суда. Сквозь химический туман пробивался дух варёной картошки, но над всем этим доминировал тяжелый, сизый табачный дым.

Хмелёв курил между этажами. Снова.

Я начал спускаться. Позвоночник Гены привычно сжался, ожидая подвоха, но я расправил плечи усилием воли. И тут меня накрыло.

Внутри словно лопнула струна. «Радар» включился не картинкой, а физическим ощущением.

Снизу, из клубов дыма, поднималась тугая, горячая волна. Она пахла не табаком, а озоном перед грозой и ржавым железом. Это была Скука. Но не вялая, диванная, а агрессивная скука цепного пса, которого забыли покормить. Ему нужно было движение. Конфликт. Живое мясо, чтобы почувствовать себя живым.

Я сжал зубы. Вот оно, моё доброе утро.

Двор встретил морозной серостью. Взгляд привычно скользнул к парковке. Туда, где у второго столба, под кривым деревом, было «законное» место Гены.

На нём стоял танк.

Огромный, чёрный, убитый жизнью «Toyota Land Cruiser 100». Пороги ржавые, на лобовом трещина, но тем не менее, японская сталь перекрывала кислород моей бедной «Шкоде», жавшейся теперь в сугробе у помойки.

Виталик занял место демонстративно. Криво, по диагонали. Это был не паркинг. Это был плевок. Флаг, воткнутый в чужую территорию.

Я остановился. Во мне боролись два рефлекса. Гена хотел опустить глаза и прошмыгнуть мимо. Макс Викторов хотел вызвать эвакуатор и наблюдать, как этот металлолом увозят на штрафстоянку.

Но эвакуатор во двор не поедет. Значит, придется работать голосом.

Дверь подъезда хлопнула.

Виталик вышел, почесывая пузо под майкой-алкоголичкой. Татуировка «За ВДВ» на плече играла при каждом движении мышц. Он увидел меня, замер на секунду, а потом его лицо расплылось в широкой, глумливой ухмылке.

— О-о, Генок! — пробасил он. Голос густой, с хрипотцой. — А ты чё замер? Потерял чего?

Он шел к машине походкой хозяина жизни, даже не замедляясь.

— Извиняй, брат, — бросил он, проходя мимо. — Место занято. Кто первый встал, того и тапки. Жизнь ведь такая, да?

Внутри меня интерфейс завибрировал тревожным басом. От Виталика фонило предвкушением. Он ждал, что я начну ныть. Ждал моей слабости, чтобы, оттолкнувшись от неё, почувствовать свою силу.

Я не стал ныть.

— Виталя, стой, — сказал я.