Мы сели в машину. Я тыкнул в агрегатор, тронулся.

Сзади пассажир завозился, устраиваясь поудобнее. Я поглядывал в зеркало заднего вида. Он достал телефон, но не тот, по которому говорил с «Леной». Другой. Тонкий, черный, без чехла. Быстро набрал сообщение, улыбнулся какой-то гаденькой, предвкушающей улыбкой и тут же спрятал аппарат во внутренний карман пиджака. Огляделся по сторонам воровато.

И снова волна.

На этот раз дистанционно. Мне не нужно было его касаться. Стыд стал плотнее, гуще. Он наполнил салон, перебивая запах дешевого ароматизатора. Я ощущал его текстуру — как наждачка-нулевка, которая трет по коже, вызывая зуд.

«Любовница, — понял я. — Ждёт его в отеле, пока он вешает лапшу жене».

Это не язык тела. Я видел сотни лжецов на переговорах. Я умел читать микромимику, жесты и закрытые позы. Но сейчас я не смотрел на него. Я смотрел на дорогу. А ощущение шло потоком, фонило от него, как радиация от куска урана.

Макс Викторов умел «читать» людей, но это был анализ и холодный расчет. А Гена Петров, похоже, умел чувствовать их кожей.

«Интерфейс? — мелькнула шальная мысль. — Способность? Перк персонажа?»

Я вспомнил, как однокурсники сутки на пролет играли в РПГ игры. Там у героев были статы. Сила, ловкость, магия… Эмпатия?

Пассажир сзади вздохнул, и волна стыда сменилась предвкушением. Сладким и тягучим, как тёплая карамель.

Меня передернуло. Слишком интимно. Словно я подглядываю в замочную скважину, но не глазами, а всей нервной системой.

— Музыку можно? — голос пассажира вывел меня из транса.

— Конечно, — хрипнул я и ткнул кнопку магнитолы.

«Владимирский централ, ветер северный…» — захрипели динамики.

Пассажир поморщился, но промолчал. А я вцепился в руль, пытаясь переварить новый расклад. Я — ходячий детектор лжи? Или антенна для чужого дерьма?

Мы доехали молча. Я выгрузил его у гостиницы в центре (конечно, не домой к Лене). Получил свои четыре с половиной тысячи — наличкой! — и рванул прочь. Бумажки жгли карман и грели душу. Живые деньги. Первый заработок в новой жизни.

На обратном пути лампочка бензобака мигнула желтым глазом.

— Жрать хочет, — констатировал я. И машина, и я сам. В желудке урчало так, что перекрывало шум мотора.

Я свернул на первую попавшуюся заправку. Бренд незнакомый, цены чуть ниже, чем у гигантов. Сойдет.

Вставил пистолет, пошел к кассе.

Внутри пахло выпечкой. За стойкой стояла девушка. Бейджик на груди: «Аня. Стажер».

Совсем девчонка. Лет двадцать, может, двадцать два. Волосы собраны в строгий хвост, фирменная жилетка висит мешком. Лицо миловидное, светлое, россыпь веснушек на носу.

Она увидела меня и улыбнулась. Стандартная, заученная улыбка из корпоративного учебника.

— Добрый день! Девяносто второй? Кофе, выпечку желаете? — протараторила она. Голос звонкий, приятный.

Я подошел ближе, доставая помятые купюры.

И тут меня накрыло.

Удар был такой силы, что я пошатнулся и схватился рукой за холодную стойку.

Это был не стыд. И не раздражение.

Это был черный, вязкий ужас.

Он шел от неё волнами, как жар от открытой топки. Тревога билась в ней птицей в клетке, царапая изнутри ребра. И горечь. Дикая, беспросветная горечь обиды.

Я посмотрел ей в глаза. Ясные, голубые и… вежливые. Уголки губ приподняты.

«Хорошего дня!» — говорил её рот.

«Помогите, мне страшно, я не знаю, что делать», — кричало всё остальное.

Эта диссонанс между картинкой и ощущением сбил меня с ног. Это как видеть цветущий луг, а чувствовать запах гари и гниющего мяса.

— Мужчина? С вами всё хорошо? — её голос дрогнул, но улыбка осталась приклееной.

— Да, — выдохнул я, с трудом проталкивая воздух в легкие. Казалось, я вдохнул её страх, и он осел у меня на языке привкусом металла и лекарств. — Полный бак… Френч-Дог и кофе. Крепкий.

Она кивнула и отвернулась к кофемашине. Я видел её спину, худые плечи под жилеткой. И чувствовал этот липкий комок беды, который она носила в себе.

Что у неё случилось? Кредиторы? Парень бросил? Больна мама? Маньяк преследует?

Я не знал. Но я чувствовал вес этого камня. Он теперь лежал и в моем кармане.

Я забрал стаканчик, и перекус в бумажном пакете, стараясь не коснуться её пальцев — боялся, что меня снова коротнет.

— Спасибо, — буркнул я и поспешил к выходу.

Свежий воздух ударил в лицо, но облегчения не принес. Я сел в машину, хлопнул дверью и несколько секунд просто сидел, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида. Глаза Гены смотрели на меня с испугом.

— Ну ты и попал, Макс, — сказал я своему отражению. — Ты не просто попал. Ты встрял по полной.

Я сделал глоток обжигающего кофе. Дешевая робуста.

Вкус новой жизни.

Я завел мотор. Пора домой, в Серпухов. Нужно разобраться с этим «интерфейсом», пока он не свел меня с ума. И заодно выяснить, что там у Гены с кредитами.

Потому что если я теперь чувствую чужую боль, то свою я должен чувствовать вдвойне. А злость — это отличное топливо. Получше девяносто второго.

Поворот на Чехов мелькнул в свете фар унылым призраком.

В этот момент в голове щелкнуло, будто кто-то переключил слайд в старом диапроекторе.

Вспышка была яркой, до рези в глазах. Снег, слякоть, крыльцо ЗАГСа. Марина смеется, запрокинув голову. На ней дешёвая белая шубка из искусственного меха, который уже через месяц сваляется в колтуны, но сейчас она кажется себе королевой. Я — то есть Гена — держу бутылку «Советского» шампанского. Пластиковый стаканчик треснул в руке, вино льется на манжету пиджака, но нам плевать. Мы счастливы. Мы верим, что впереди — только светлое будущее, свой дом и куча детей.

«Дураки, — подумал я, возвращаясь в реальность мокрой трассы М2. — Какие же вы были клинические идиоты».

Воспоминание погасло, оставив после себя привкус кислого дешевого вина и какой-то тоскливой, щенячьей нежности. Этот Гена любил её. По-настоящему, без всяких брачных контрактов и проверок службой безопасности. И пролюбил он её так же искренне.

Стрелка спидометра дрожала на ста десяти. «Шкода» шла на пределе комфорта, подвеска гремела на стыках, жалуясь на жизнь.

Впереди показался пост ДПС. Обычная будка, скучающий инспектор с палочкой.

Щелк. Новый слайд.

Я стою у капота, дождь хлещет за шиворот. Инспектор — толстый мужик — лениво заполняет протокол. Превышение на сорок километров. Штраф. Гена в уме лихорадочно пересчитывает бюджет на месяц. Если заплатить сейчас, со скидкой, то не хватит на новые свечи зажигания. А если не менять свечи, машина будет жрать бензин как не в себя. Замкнутый круг нищеты. Он стоит, униженно кивает, мнёт в руках шапку и чувствует себя маленьким, ничтожным винтиком, который вот-вот сорвёт резьбу.

Я машинально сбросил скорость до разрешённых девяноста. Рефлексы тела работали быстрее, чем мой аналитический ум. Гена боялся власти. Любой. Даже вахтёра на шлагбауме. Я скрипнул зубами. Придётся выжигать из себя это холопство калёным железом. Макс Викторов открывал двери министерств ногой, а не кланялся каждому сержанту.

Километровые столбы мелькали за окном, как страницы чужого, плохо написанного дневника. Каждый поворот, каждая вывеска «Шаурма 24», каждая яма на асфальте отзывались внутри эхом чужой памяти. Здесь он пробил колесо. Тут подвозил пьяную компанию, которая не заплатила. Там, в лесополосе, жарил шашлыки с друзьями, когда ещё были друзья.

К городу я подъезжал уже выжатый, как лимон. Чужая жизнь давила на плечи бетонной плитой.

Серпухов встретил меня темнотой, разбавленной желтушным светом фонарей. Навигатор уверенно вёл к цели, хотя подсознание и так знало дорогу. Улица Ворошилова, дом 17.

Вот она. Пятиэтажная панельная хрущёвка. Швы между плитами замазаны чем-то черным, похожим на гудрон. Окна разномастные: у кого-то пластик, у кого-то — старые деревянные рамы, заклеенные на зиму бумагой.

Я заглушил мотор. Тишина навалилась мгновенно.