Вака шагнул ко мне. Ближе. Теперь между нами было не больше шага.

— Достаточно, — сказал он тихо. — Это да. — Он чуть склонил голову, вглядываясь в мои глаза. — Но ты ведь желаешь показать всем, что можешь?

Он поднял руку. В ней был мой болас, который я когда-то отдал Азе.

— Твой болас, — Вака покачал им в воздухе. — То, что ты назвал — атлатль. Праща. — Он сжал шнуры в кулаке. — Я не видел того, что вижу теперь. Как не видел когда-то Вака, что был до меня. И если глаза меня не обманывают… — он перевёл взгляд с боласа на меня, — то покажи это всем.

Он развернулся и пошёл к выходу.

— Вака!

Он остановился. Не обернулся, но замер, давая понять, что слышит.

— Почему?

Я знал, что он понял. Этот вопрос вмещал в себя всё. Почему ты изменил своё отношение? Почему не хочешь отомстить мне? Почему всё ещё благосклонен, после того как я отказался учиться у тебя? После того как не поддержал на совете? Почему Горм всё ещё жив? Почему жив я?

Вака медленно повернул голову. В полумраке я видел только половину его лица.

— Ты явился в эту стаю не по своей воле, — сказал он. — Как и я когда-то.

Он сделал паузу, и я услышал, как за стенами шалаша шумит ветер, перебирая высокую траву на лугах.

— Ты видишь то, что не видят старые волки. Как видел и я. Ты и я — похожи, Ив.

Сердце пропустило удар.

— Именно поэтому… — Вака посмотрел на меня, — я вижу, кем ты станешь. И от тебя зависит тропа.

Он вышел. Полог шалаша качнулся и замер. Я стоял один, слыша только, как гулко бьётся сердце в груди.

«Вот как, — подумал я. — Значит, он видит во мне того волка, коим был сам. Того, что перегрыз глотку сильнейшему охотнику. А сейчас он — сильнейший охотник».

Я сжал челюсть, и зубы скрипнули. И вдруг — смешок. Короткий, неожиданный для меня. А за ним — волна азарта, горячая, почти опасная.

«Нет. Он не благоволит мне. Он исправляет ошибки того, кто до него звался Вакой. Того, кого он убил, — понял я. — Теперь мне абсолютно ясно — нам не ужиться в одной общине. Рано или поздно, когда я дам ему достаточно, когда стану достаточно сильным, чтобы представлять угрозу — он меня убьёт. И неважно, насколько крепко я встану на ноги. Он встанет крепче. Намного. Он куда умнее, чем я думал».

Значит, нужно готовиться уходить. В тот день, когда они с Гормом схлестнутся — меня не должно быть в этой общине.

Я посмотрел на свои руки. На шрамы, на мозоли, на грязь, въевшуюся в кожу. И значит, мне нужно поскорее научиться всему, что нужно для жизни в этой эпохе. Всему, чему только можно научиться. И научить других тому, что поможет нам выжить. Ведь один я никак не выживу.

Когда я вышел из шалаша, солнце уже поднялось выше, заливая луга золотом. Люди суетились, готовясь к охоте. Где-то кричали дети, перекликались женщины, стучали камни. В этой суете, в этом шуме, в этой жизни я вдруг почувствовал себя чужим. Как тогда, в первый день на стоянке.

Но как бы ни волновали меня слова Ваки, как бы ни тревожила болезнь Горма — сейчас мне требовалось отпустить всё это. Впереди охота.

Я лежал, прижавшись к земле, и выглядывал в сторону лугов, где тёмным пятном двигался табун. Трава скрывала нас почти полностью: только если знать, куда смотреть, можно было заметить крадущиеся фигуры охотников, распластанных по склону.

Слева от меня, всего в нескольких метрах, замер Белк. Его массивное тело казалось частью ландшафта — камень, поросший мхом, не больше. Справа — Шанд-Ай. Он лежал неподвижно, только глаза блестели, следя за каждым движением табуна. В его руке, как и в моей, был зажат атлатль.

Канк, конечно, остался в лагере. С такими ранами не до охоты. Но я знал, что он рвётся, злится, что не может быть с нами. Ничего, ещё наохотится.

Чуть дальше, за небольшим бугром, прищурив глаза, выглядывал Вака со своими охотниками. Рядом с ними я заметил Сови. Шаман сидел на корточках, опираясь на посох, и, кажется, даже не смотрел на табун. Глаза его были полуприкрыты, губы шевелились беззвучно. Должность шамана не освобождала от охоты — наоборот, шаман должен был быть на такой охоте. Его дело — разговаривать с духами, чтобы те не отвернулись в решающий момент. И сейчас он делал именно это, как и всё утро.

Тут же были Хага, Дака и другие мастера. Кроме Зифа, говорят, засадчик из него такой себе. Даже Аза, несмотря на возраст, пришёл. Сидел чуть поодаль, опираясь спиной о камень, и спокойно поправлял узел на своём поясе.

Только Горма не было.

Я всматривался в каждую тень, искал знакомую грузную фигуру с тяжёлым копьём, но не находил. А ведь вождь просто обязан был быть здесь. И быть впереди, наравне с Вакой, показывая пример. Даже если не будет метать копьё, даже если просто будет стоять и смотреть — его присутствие нужно.

«Да где он?» — подумал я.

Меня это беспокоило. Больше, чем хотелось бы признавать.

Никто не сказал об этом ни слова. Ни единого шёпота, ни вопроса, ни косого взгляда. Как будто так и надо. Как будто Горма здесь никогда и не было.

Я покосился на Ваку. Он смотрел на табун, и лицо его было спокойно, как у спящего ребёнка.

Позади, в отдалении, виднелись фигуры детей и женщин. Тех, кто не мог выйти на передовую, но без кого охота была бы невозможна. Они держали в руках дротики — на всякий случай, если зверь вырвется за реку. Но главной их задачей будет другое: переноска туш, вытаскивание из воды, свежевание, разделка. Работы хватит всем.

Впереди, за рекой, я видел жерди. Они стояли ровными рядами, сужаясь к воде, и издалека казались какими-то пугалами. Но так и должно было быть.

А между жердями, там, где коридор сужался к реке, виднелись небольшие зелёные бугорки. Самые рослые женщины и дети, укрытые травой и шкурами. Они вскочат, если зверь направится в их сторону. Их задача — кричать и широко раскрыть шкуры, чтобы казаться больше, страшнее. Чтобы табун не смел даже думать о том, чтобы бежать не в том направлении, что нам нужно.

Я смотрел на всё это и нервно прикусывал губу.

Научный интерес боролся с охотничьим азартом, и оба проигрывали какому-то странному, первобытному чувству, которое я не мог назвать словами. В современном мире такие методы даже охотой не считаются. Это забой. Чистый, организованный забой. Зверям не оставят шанса.

Но здесь, в этом мире, успех этой охоты означал выживание стаи. Не абстрактное «хорошо бы поесть мяса», а конкретное — «мы не умрём с голоду». Никогда не знаешь, что будет завтра. Болезнь, ураган или ещё что-то, неподконтрольное человеку, — и всё, пиши пропало.

— Белк, — позвал я тихо, чтобы слышал только он.

Он повернул голову, не меняя позы.

— Где Горм?

Белк помолчал, всматриваясь в моё лицо. Потом ответил так же тихо:

— Видел его. Шёл к шалашу вместе с Уной.

«Приступ?» — сразу подумал я.

Я знал о костном туберкулёзе только то, что успел прочитать когда-то. Поверхностно, общими мазками. Недостаточно, чтобы понять, что сейчас происходит с Гормом, и тем более — чтобы помочь.

— Ив.

Голос Шанд-Ая выдернул меня из мыслей. Я повернулся к нему.

— Ты боишься? — спросил он. Голос его был ровен, как всегда, но в глазах я увидел что-то новое. Может, любопытство. Может, попытка понять.

Я подумал секунду.

— Скорее, мне очень интересно, — ответил я честно.

Шанд-Ай моргнул. Потом едва заметно покачал головой:

— Ты, как всегда, странный.

Странный? И с этим я вновь глянул на Ваку. Он лежал неподвижно, как изваяние, и смотрел на табун.

«Кто же ты на самом деле?» — подумал я.

И в этот момент я увидел его руку. Сжатый кулак с выставленным большим пальцем.

Приготовиться.

Я замер, повернув голову к табуну. И вложил всё в зрение и слух. Следил за каждым движением тёмного пятна вдалеке.

А табун начинал суетиться.

Тёмное пятно, которое ещё минуту назад двигалось ровно и спокойно, вдруг дрогнуло, разорвалось, начало смещаться. Где-то там, за горизонтом, загонщики принялись за работу. Они вышли из укрытий, и теперь табун чувствовал опасность.