— Ася, извини, но я так не могу. Это несправедливо! — повторила Алиса. — Папа, это Ася вчера пошла на дискотеку с подругами, а Зоя, как узнала от меня, что она там, побежала за ней. Привела ее домой, а ты…

— Сучка, — одними губами прошептала Аська.

— Ты ходила на дискотеку?! В «Прометей»?! Тогда как ты и так наказана?! — громыхал отец, багровея на глазах. — Зная, что там творится?!

— Там просто танцуют! — хорохорилась Аська, хотя явно трусила.

Папа уехал на работу. Мы с Алисой вымыли после завтрака посуду. Потом она выкатила из гаража велосипед и поехала в Химки. Купить хлеб, молоко, что-то еще из продуктов. Я проводила ее до ворот. С удовольствием поехала бы с ней — погода была чудесная, но синяк под глазом даже не начал бледнеть, хоть я и натирала его специальной мазью.

Сначала я хотела остаться до ее возвращения во дворе — поваляться в гамаке с книжкой, понежиться на солнце. Но не прошло и двадцати минут, как с соседнего участка раздались мужские голоса и хохот. Опять эти ненавистные солдаты…

Пока они меня не заметили, я выбралась из гамака и зашла в дом. И сразу услышала, что Аська болтает с кем-то по телефону в гостиной. Двери она затворила, но все равно можно было легко различить почти каждое слово.

— … говорю же, не смогу теперь… эта мелкая сучка сестра моя… Алиса, кто еще… сдала меня отцу. Прикинь, коза какая? … Да капец! Он тут орал как резаный. И теперь никуда меня не отпускает… так что накрылось всё медным тазом…

Мне даже страшно было представить, что там у нее накрылось медным тазом. Но специально прислушиваться к ее жалобам я не стала и собиралась уже подняться к себе в комнату, как вдруг Аська выдала:

— О, слушай, Светка, что скажу. Помнишь, этой весной какая-то влюбленная дура писала Дэну Шацкому письма? Ну он еще читал их тогда вслух и ржал… Да-да, эти… — Аська хохотнула. — Короче, прикинь, эта дура и есть моя тупая сестра… Да, Алиса… Она тащится по Шацкому уже… не знаю, давно, короче… И эти письма она ему подбрасывала. Потом рыдала, когда он ее оборжал…

Аська залилась хохотом. Я спустилась. Распахнула дверь и остановилась на пороге. Аська сидела на диване задом наперед. Точнее, лежала на спине с трубкой у уха, задрав ноги вверх и сложив их на спинку дивана. Меня она не видела и, просмеявшись, продолжила:

— Так она до сих пор по нему сохнет… ага… Да почему? Можешь рассказать кому хочешь, хоть девкам, хоть самому Шацкому… А чё? Пусть знает, какое счастье ему привалило…

Она опять захохотала. Я подошла и нажала на телефоне рычаг, сбросив звонок. Аська тотчас запрокинула голову и, увидев меня, спустила ноги, перевернулась и села нормально.

— Э! Ты совсем уже? — возмутилась Аська.

— Ну и дрянь ты, Ася. Как ты могла? Это низко!

Аське стало неловко — глаза у нее забегали, сама покраснела, но вслух бросила с гонором:

— А тебя в твоих институтах не учили, что подслушивать неприлично?

— Это ты еще будешь говорить о приличиях? Ты сейчас предала родную сестру, разболтала ее тайну.

— Она первая разболтала. Я ее предупреждала.

— Только она сделала это из чувства справедливости и открыто, а ты — из мелочной глупой мести и исподтишка. Не думала я, что ты такая подлая.

— Да, да, да, конечно, это вы у нас святые и правильные, а я — паршивая овца, как меня назвал отец, — высказала Ася и подошла к окну. Встала ко мне спиной — видать, не хотела смотреть в глаза.

В коридоре хлопнула входная дверь, и раздался бодрый голосок Алисы.

— Я — дома! Зоя, Ася, я нам по мороженому купила…

— Ненавижу ее! — захлебывалась горькими рыданиями Алиса, лежа лицом в подушку. — Ненавижу! Не хочу такую сестру! Лучше бы ее вообще не было! А еще лучше — чтоб не было меня!

— Не говори так, — утешала я ее. — Ты что?

— Зоя, Зоенька, я жить не хочу… умереть хочу… прямо сейчас… Нет, правда, я не буду жить... я не могу...

Мне стало не по себе от ее слов. Я до сих пор помню историю с дочкой нашего директора школы. Три года назад, когда мы учились в выпускном классе, в 11 «В» пришел новенький. Эдик Шаламов. Он многим девчонкам нравился, из-за него даже дрались.

Поначалу он встречался с моей одноклассницей, Ирой Шестаковой. А потом переключился на дочку директора, она нас на год младше была. Хорошая, скромная девочка. Очень красиво пела. А он ее соблазнил. Переспал и бросил. А потом еще и растрепал всем об этом.

В школе на нее стали тыкать пальцами, оскорблять, обсмеивать. Ирка вообще хотела бедную девчонку со свету сжить, но не успела. Эмилия, так ее звали, не выдержала и чуть не совершила ужасное…

Слава богу, ее откачали. Но больше у нас ее никто не видел. Она куда-то уехала. Папа сказал, что директор увез ее от позора подальше и его просил всё замять поскорее. Хотя все у нас, даже Ирка Шестакова, пожалели, что травили ее. Устыдились и раскаялись.

Тогда эта история произвела на меня, да и на многих у нас, сильнейшее впечатление. Поэтому сейчас слова Алисы прямо ножом по сердцу полоснули.

— Ну что ты, моя хорошая? — гладила я ее разметавшиеся светлые волосы, чуть сама не плача. — Этот мальчишка не стоит этого. Он даже слез твоих не стоит. И вообще ни один мальчишка не стоит. Пусть катится к черту. А у тебя всё хорошо будет, вот увидишь. К осени вообще никто даже не вспомнит об этом.

— Нет… — рыдала Алиса. — Больше меня никто не увидит. Никто и никогда. Потому что я больше из дома никогда не выйду. И в школу больше не пойду. Я такой позор не вынесу… Скажи папе, что я сильно заболела и с кровати больше не встану… Ой, Зоя, мне так плохо... Зачем она так? Ненавижу ее!

Наревевшись до икоты, до лихорадки, окончательно ее вымотавшей, Алиса наконец уснула. А я до поздней ночи сидела рядом, глядя, как подрагивают на щеках длинные, слипшиеся от слез ресницы. Не хотелось оставлять ее одну. Потом и уснула там же, в кресле.

Следующие три дня Алиса ходила как в воду опущенная. На все папины расспросы механическим голосом отвечала: ничего не случилось, не заболела, все хорошо.

С Аськой она вообще не разговаривала. Да и со мной уже не так откровенничала, словно замкнулась в себе.

Я не на шутку за нее тревожилась. Но, к счастью, это ее состояние долго не продлилось. И к концу недели она опять ожила. Забыв про свои клятвы, Алиса снова стала ходить с подругой гулять, в кино или на пляж. Вечерами мы с ней смотрели видик или просто болтали о том о сем. Про Шацкого она больше не вспоминала. И всё ждала, когда у меня сойдет этот проклятый синяк, чтобы и меня вытянуть «в свет». Но он, зараза, только-только начал цвести. Так что приходилось мне отсиживаться дома.

Со скуки я перечитала все, какие нашлись, старые журналы «Пионер» и «Юность». Пересмотрела все видеокассеты, а некоторые и не по разу. Время от времени переругивалась с Аськой, которая от домашнего заточения превратилась в фурию. Иногда поглядывала из окна, как у Ивана Федоровича работают солдаты. Скорее бы уж они достроили эту несчастную баню и сгинули отсюда!

Аська тоже их приметила. И теперь ходила по двору мимо них в одном купальнике. Не ходила даже, а дефилировала, покачивая крутыми бедрами. Причем расхаживала именно там, где работали эти солдаты. Они аж работать переставали, пока она шла. Замирали на месте, пожирая ее голодными глазами.

А то еще она взяла в моду расстилать покрывало на траве где-нибудь поблизости от них и ложиться загорать, меняя позы. Порой на такие вызывающие, что мне делалось стыдно. Один раз я ее и вовсе без лифчика увидела. Она, конечно, лежала на животе, но все равно… Эти же стояли и пялились на нее из-за забора, пуская слюни.

— Зачем ты их дразнишь? — спросила я ее.

— Я всего лишь загораю, — состроив невинную гримасу, ответила Аська.

— Ну да, конечно. Никогда не загорала, а тут вдруг каждый день повадилась. И не где-нибудь, а именно перед солдатами. Мне можешь не рассказывать.