Странно, но за те несколько часов, что просидела на вокзале в ожидании электрички, и за всю дорогу, и даже сейчас, уже дома, я не уронила ни единой слезинки. Я просто смотрела в одну точку застывшим взглядом, а видела перед собой калейдоскоп из лиц: Алисы, Аси, отца, женщин с рынка, братьев Кемаловых...

Не знаю, сколько я так просидела, но из оцепенения меня внезапно выдернул звон стекла. Вздрогнув, я как будто очнулась от тяжелого сна. Подбежала к окну, тому, что выходит на улицу. А в нем зияла дыра, словно пасть с острыми зубьями. А на полу, усыпанному осколками, валялся камень. Я не знаю, кто это сделал. Они уже убежали. Но какая разница, когда меня тут ненавидит буквально каждый?

С минуту я смотрела на него, на разбитое стекло, а потом во мне как будто что-то надломилось, и я вдруг разрыдалась, горько и отчаянно...

Спустя несколько дней

Я развешивала во дворе постиранное белье, когда услышала, что к воротам подъехала машина и посигналила. Забор у нас высокий и сплошной, и кто подъехал — я со двора не видела. Разволновавшись, я наспех вытерла руки и устремилась к воротам. Распахнула калитку, выскочила на улицу и остановилась от неожиданности. Перед домом стояла папина черная Волга.

Первый порыв был развернуться и уйти. Так сильно не хотелось его ни видеть, ни слышать. Но я сдержалась.

Скрестив на груди руки, я наблюдала, как он выбрался из машины, ступил в грязь, чертыхнулся, пошоркал об асфальт подошвой ботинка и потом уже неспешно подошел ко мне.

— Ну, здравствуй, Зоя, — произнес пала, оглядев меня с головы до ног. Лицо у него сразу сделалось такое, будто перед ним навозная куча. Ну да, на мне были грязные резиновые сапоги и старенький, заношенный халат, я же стирала, а не в гости собиралась.

— Здравствуй, — сухо ответила я. — Зачем ты здесь?

— Не очень-то ты вежлива и уважительна с отцом, — обиделся он.

Не знаю, может, то, что случилось на рынке, так сильно на меня повлияло, потому что прежде я и помыслить не могла, чтобы вот так разговаривать с папой. Но сейчас его упрек не только меня не устыдил, а, наоборот, словно подхлестнул. Сдернул с предохранителя, и меня прорвало.

— А за что мне тебя уважать? Может быть, за то, что ты выгнал меня из дома? За то, что отрекся от меня? Или за то, что отправил молодого парня на войну? А, может, за то, что ты ведешь дела с бандитами Кемаловыми?

— Что ты несешь?! — рявкнул отец, озираясь по сторонам, словно испугавшись, не слышал ли кто. — Совсем отупела в этой дыре?

Я увидела, что дверь его Волги приоткрылась и показалась Алиса. Но он оглянулся и сделал жест, мол, жди в машине. Она тут же закрыла дверь.

— Ты вообще думаешь, что и кому ты говоришь? — зашипел он, тихо и яростно.

— Ты сам все знаешь. И я знаю. Я слышала, как ты рассказывал Ивану Федоровичу, что покрываешь их. за деньги.

Отец побагровел.

— Идиотка! Что ты там слышала? Слышала она! Еще на отца решила наговаривать теперь?

— Это ты велел им вышвырнуть меня с рынка... и вообще из города. Ты! Я сначала поверить не могла. Разве может так отец с родной дочерью?

— Ишь как заговорила! А у самой мозгов не хватает понять, что ты меня позорила? Моя дочь, моя! Рыночная торговка! Ты б еще сортиры мыть пошла!

— Лучше сортиры мыть, чем брать взятки у Кема...

Неожиданная и тяжелая пощечина прервала меня на полуслове. Я даже сообразить не успела, просто голову резко мотнуло вбок, а левую половину лица будто обожгло. Я охнула, прижала ладонь к полыхающей щеке. Из машины выбежала Алиса.

— Папа! Что ты делаешь?! — в ужасе кричала она. — Зоя! Зоенька!

— Сядь в машину! — велел он ей.

— Зоя! — плакала она, хватаясь то за сердце, то за голову.

— Ты! — захлебываясь, орал отец, наставив на меня указательный палец. — Неблагодарная! Я тебя вырастил, выкормил, всё лучшее тебе... Я сюда приехал, чтобы помочь... А ты обвинять меня вздумала! Гадостей наговорила... В душу плюнула... Алиса, я сказал, в машину! Всё, с меня хватит. Хочешь и дальше рушить свою жизнь? Пожалуйста! Отца у тебя больше нет.

Алиса металась от него ко мне.

— Папа, ну не надо! — просила она.

— Тебе сколько раз повторять?! — рыкнул он. — Марш в машину! Мы уезжаем!

— Папа, а деньги? Ты обещал! Дай Зое денег!

Отец схватил Алису за руку чуть повыше локтя и силой потащил к Волге. Открыв дверь, втолкнул ее на заднее сиденье, сам сел за руль. Но не успел завести мотор, как Алиса снова выскочила, подбежала ко мне, быстро сунула что-то в руку. Затем порывисто обняла и бегом вернулась обратно под грозные окрики отца.

Пока они разворачивались и отъезжали, она, прильнув к окну, смотрела на меня и плакала. Я тоже.

Уже дома я развернула кулек, который передала Алиса. Там были мои часы, фотоальбом, письмо, браслетик, сплетенный из бисера, россыпь ракушек и несколько купюр, наверняка все ее сбережения...

В реанимацию к Надежде Ивановне меня не пускали. И новости о ней я узнавала только от дяди Володи, когда приезжала в Железногорск.

— Состояние у нее тяжелое, но стабильное. Как я и говорил, ее нужно везти в Иркутск, пока не начались необратимые изменения.

Там же, в Железногорске, я смогла продать часы, а на вырученные деньги купила еще лекарства — те, что достал дядя Володя, заканчивались. Спасибо ему и за то, что он уже сделал. К тому же он договорился с главврачом третьей больницы, чтобы за Надеждой Ивановной был самый хороший уход, как за «своей».

А вот Лешу я все это время не видела. Знать бы хоть, где именно они работают, в каком коттеджном поселке. Правда, не уверена, что я отправилась бы к ним. Скорее даже, и не решилась бы ни за что. Но все равно, если бы знала, где он, было бы как-то спокойнее.

Скучала я по нему невыносимо. Ждала нашей встречи и одновременно боялась ее. Простил ли он меня или проклинает? Захочет ли меня видеть, быть со мной или прогонит?

Мне уже все равно, что здесь меня все ненавидят. Я почти привыкла, что всюду меня встречают гробовым молчанием, что смотрят на меня как на врага народа, что шепчут за спиной обвинения и злые слова. Лишь бы Леша простил. Вместе с ним я, кажется, что угодно вынесу и преодолею, а без него... без него я не смогу.

Дни тянулись мучительно долго, и тем не менее я не заметила, как кончилось бабье лето и наступил октябрь. Темнеть стало рано. Погода опять испортилась. С утра до вечера моросил дождь.

В такие дни тоска просто раздирала душу. Я едва находила в себе сил что-то делать. А к вечеру наваливалось такое безысходное отчаяние, что хоть волком вой. Хорошо хоть я набрала у дяди Володи книг по медицине. За чтением и коротала пустые вечера, а то бы точно умом тронулась. Когда я в последний свой приезд обмолвилась, что очень хотела бы учиться в меде, он неожиданно обрадовался и даже как-то воодушевился. И выдал мне несколько учебников из своей личной библиотеки.

Вот и сейчас я сидела с ногами в кресле и читала анатомию человека. За окном тарабанил дождь, вгоняя в сон. Ветер трепыхал кусок целлофана, которым я заклеила дыру в оконном стекле. Было уже очень поздно, я собиралась дочитать параграф и лечь спать, как вдруг уловила скрип калитки.

Я тотчас напряглась. Замерев, обратилась в слух. Может, показалось? Может, это ветер?

Но тут совершенно отчетливо хлопнула входная дверь. Сердце, екнув, чуть не выпрыгнуло из горла.

Откинув книгу, я вскочила с кресла и бросилась в коридор.

Это был Лёша! Он приехал! Наконец!

Я так хотела кинуться к нему на шею, обнять крепко-крепко, прижаться щекой к его щеке, я так истосковалась... Но, взглянув на него, резко остановилась, холодея внутри. Словно птица, которая налетела на стекло, и упала наземь со сломанными крыльями.

— Привет, — еле слышно вымолвила я.

— Привет, — ответил он сухо. Даже голос звучал не так, как раньше.

Леша не смотрел на меня. Совсем. А какое у него было лицо! Хмурое, каменное, темное от сдерживаемой ярости. От одного взгляда на него у меня внутри все съежилось.