— Ну что, Зойка, освоилась уже? — смеялась, глядя на меня, Неля.

Тут и правда ничего страшного или сложного не было. Хотя не обошлось без неприятных моментов.

В общем-то, я понимала, что наверняка встречу кого-нибудь из знакомых, но все равно стало не по себе, когда на рынок заглянула Валентина Матвеевна, наша бывшая географичка. Она тоже была крайне удивлена, увидев меня здесь. То есть сначала удивлена, потом разочарована. Да так сильно, что и не пыталась это скрыть. Наоборот, даже что-то такое высказала. Я старалась не подать виду, но меня это, конечно, задело.

— Не обращай внимания на эту дуру старую, — попыталась приободрить меня Неля.

А после обеда случилась еще одна встреча, которая и вовсе выбила меня из равновесия. Был как раз наплыв покупателей. Я даже по сторонам смотреть не успевала, обслуживая одного за другим. И вдруг услышала знакомый голос: «Зоя, Зоенька!»

Вздрогнув от неожиданности, я подняла глаза. Это была моя Алиса. У меня аж сердце зашлось, и в то же время стало нехорошо, почти дурно. Даже захотелось исчезнуть, раствориться в толпе. Конечно, я мечтала с ней увидеться, но не так, не здесь... И уж точно не хотела ее шокировать.

Моя любимая сестренка, папина принцесса, смотрела на меня и будто своим глазам не верила. И все ее мысли, все чувства читались на лице как в открытой книге. Потрясение, неверие и жалость. Не обычное человеческое сочувствие, а именно жалость, которую испытывают к убогим. Это было больно.

Но все равно я искренне ей обрадовалась, и после небольшой заминки мы крепко обнялись.

Я договорилась с Нелей, что она присмотрит за моими овощами, а сама отошла с Алисой в ближайшее кафе. С нами третьим был какой-то посторонний мальчик. Ее друг. Кажется, Андрей.

Он помалкивал, да и я на него почти не смотрела. Однако говорить при нем все равно было неловко.

Впрочем, я бы и без него не стала нагружать Алису своими проблемами. Но зато вовремя вспомнила, что дома остались мои часы. Золотые, какой-то известной фирмы, папа тогда называл, но я забыла, потому что не особо разбираюсь в таких вещах. Знаю только, что это был очень дорогой подарок. Вряд ли, конечно, удастся продать его по своей цене, но хоть сколько-то можно за них получить?

Мы договорились с Алисой, что завтра она снова придет. Принесет часы. Ну и для себя я еще попросила фотоальбом. Хоть смотреть иногда буду.

Остаток дня я провела в растрепанных чувствах. Даже неплохая выручка на этот раз не утешила. Впрочем, завтрашнюю нашу встречу я ждала все равно с нетерпением.

— Что, Зойка, — спрашивала меня со снисходительной улыбкой Неля, — третий день у тебя сегодня в торговой карьере? Опытная уже!

Я скромно улыбалась ее шуточкам и, как обычно, отмалчивалась, с нетерпением ожидая обеденного часа. И моей Алисы. Вчера я даже толком не расспросила ее ни о чем.

Сегодня торговля шла из рук вон плохо. Наверное, потому что погода опять испортилась. Да и утро еще.

В начале одиннадцатого к рынку подъехала вишневая девятка. Из нее вышли трое мужчин в черных кожанках и неспешно направились в нашу сторону.

Почему-то я сразу поняла, кто они такие, хотя не уверена, что прежде их видела. Однако не сомневалась ни минуты, что это те самые Кемаловы, про которых рассказывал папа. Тогда же он говорил, что они держат рынок. Неужто они сейчас начнут собирать дань? Ну или как это называется?

Я посмотрела на Нелю и других продавцов. Все они заметно нервничали.

— Это Кемаловы? — шепотом спросила я.

Она кивнула, а я увидела, как у нее дрожат руки.

Они шли между рядами, на ходу что-то прихватывая с прилавков. Один подцепил журнал. Второй взял яблоко, откусил и швырнул на землю.

— Кислятину втюхиваешь, а потом скупишь, что бабла нет, — наехал он на несчастного продавца.

А затем все трое остановились вдруг у нашего прилавка.

— Она? — спросил один другого, разглядывая меня.

— Она, — подтвердил тот.

— Слышь, сворачивай тут всё и вали отсюда. И чтобы тебе на нашем рынке больше не было. Поняла? — высказал мне один из Кемаловых.

— Почему я должна уйти? Что не так? — спросила я. Почему-то мне совсем не было страшно в ту минуту. Скорее, обидно.

— Ты тупая, что ли? — процедил все тот же. — Еще раз повторяю. Тебя тут быть не должно. Никогда. А теперь собрала свои манатки и пошла прочь.

Я не двигалась. Стояла с пылающим лицом, словно мне публично пощечин надавали.

— Ты сама уйдешь или тебе помочь? — влез второй. А потом вдруг рывком смахнул все мои овощи на землю и давай топтать.

Я заплакала. Я просто ничего не понимала.

— Так понятнее? — орал он, давя кроссовками мои огурцы. — Че мы с ней возимся? Берем под руки и пошли.

Один из Кемаловых был толстяк. Он обогнул прилавок и двинулся ко мне. Я попятилась, пока было куда. Внизу стояла сумка с овощами.

— Твоя? — указал он.

Я молчала.

— Ее? — спросил он у Нели.

— Да, ее, — ответила она, часто закивав.

Толстяк схватил мою сумку и все из нее вытряхнул. А затем так же, как его брат, затоптал.

— Бодя, тащи ее сюда, — крикнули ему Кемаловы. И тот схватил меня и потянул за собой. Я отбивалась, кричала, просила помощи. Но все делали вид, что вообще ничего не происходит. Даже Неля. Это было жутко.

Толстяк без особых усилий доволок меня до машины, как я ни упиралась. Втолкнул на заднее сиденье. Остальные братья тоже сели.

Я продолжала в панике кричать и требовать, чтобы меня отпустили.

— Да заткнешься ты наконец, дура?! — рявкнул один из братьев. — Оглох уже от нее.

— Это похищение! Меня видели, меня будут искать!

Они только посмеялись.

— Куда вы меня везете?! Мой папа прокурор! Павел Павлович Верник. Он...

Кемаловы снова хохотнули. А потом толстяк сказал:

— А ты думаешь, кто попросил тебя с рынка вышвырнуть?

— Не знаю! — выпалила я в истерике, не сразу понимая смысл его слов. Потом увидела, что подъехали мы к железнодорожному вокзалу. Остановились на площади, там, где я весной встретила Асю.

— Ну всё, — обернулся тот, что был за рулем. — Выметайся. И запомни: чтоб тебя на нашем рынке больше не было. И вообще в городе. Иначе в следующий раз ты так легко не отделаешься, поняла?

Можно было выходить, но я почему-то сидела, словно оцепенев.

— Это был папа? — спросила я сдавленно. Мне все равно никак не верилось в это. Ну не может же такого быть! Пусть мы в ссоре, но он же мой отец. — Это правда он попросил меня прогнать? Мой папа?

— Ну не мой же, — хохотнул толстяк.

— Но... почему? — выдохнула я с хрипом. Мне как будто нож в грудь вонзили.

— А мы почем знаем? У папаши своего и спроси.

Я кое-как выбралась из машины. Ноги и руки задеревенели. Не разбирая дороги, не замечая луж, я пошла в сторону здания вокзала...

Я шла с электрички по улицам поселка как сомнамбула. Мимо меня пронеслись мальчишки на велосипедах, едва не сбили. Один повернулся ко мне и громко свистнул. Остальные тоже что-то выкрикивали глупое и оскорбительное. Но мне было все равно. Меня не задели даже слова соседских женщин, что сидели на лавочке возле одного из домов.

— Вон идёт, коза городская… нет вы гляньте, поганка какая… — уловило ухо, но мозг никак не отреагировал.

Потрясенная до глубины души отцовским поступком, всё прочее я просто уже не замечала. Я всегда находила для него оправдания и когда он был несправедлив и жесток, и когда узнала про его махинации с Кемаловыми, и даже когда он отрекся от меня и выгнал из дома. Но сейчас... сейчас у меня просто не укладывалось в голове, что папа мог так со мной обойтись.

Я всегда любила его, любым, раздраженным, грубым, деспотичным, равнодушным. Любила, конечно, не так слепо, как Алиса, потому что видела его ложь, его самодурство, его тщеславие и лицемерие. Но он все равно был мне очень дорог. А сегодня во мне как будто что-то оборвалось. Или выгорело.

На автопилоте я добрела до дома, поднялась на крыльцо, нашарила рукой ключ, спрятанный над дверью. Все остальное тоже делала на автомате: разулась, переоделась, вымыла руки, потом села на стул и всё. Что делать дальше — я не знала. И как дальше жить тоже.