Солдаты переглянулись. Тот, что помладше, кажется, не понял ни слова, но старший нахмурился.

— Du sprichst Deutsch? — спросил он неуверенно.

Я широко улыбнулся, насколько позволяли разбитые губы.

— Я, я! Натюрлих! — я даже попытался изобразить подобие немецкого акцента. — Гитлер капут!

Солдаты переглянулись. Старший нахмурился ещё сильнее, младший смотрел на меня с откровенным недоумением. Они не понимали. Совсем не понимали. И не только потому, что я коверкал язык. Они не знали, о ком я говорю.

Ну да, видать всё же хорошо меня приложили. Гитлер. Фюрер. Я забыл что в их мире этого не было. Для них эти слова — пустой звук. Немцы здесь были из другого времени, из другой реальности. У них свои вожди, свои имена, свои боги войны. А я тут разыгрываю комедию с чужими мемами.

Я усмехнулся собственному идиотизму и откинулся на подушку.

— Ладно, забудьте, — буркнул я по-русски. — Скучно с вами.

Солдаты снова переглянулись, но ничего не сказали. Только старший процедил сквозь зубы что-то наверняка ругательное, и они снова замерли на своих стульях.

Но поскучать мне дали недолго.

Минут через пять полог палатки распахнулся, и вошли четверо солдат. Крепкие, угрюмые, с носилками в руках. Один из них, видимо старший, коротко бросил моим охранникам несколько слов, и те послушно встали, освобождая место.

— Aufstehen, — скомандовал старший, обращаясь ко мне и жестами показывая что надо подняться.

Я не стал спорить. Мне отстегнули наручники от кровати и я перебрался на носилки. Нога отозвалась острой болью, но я стиснул зубы и промолчал.

Меня вынесли из палатки. Солнце слепило глаза, я зажмурился. Дотащив до грузовика с брезентовым верхом, меня закинули в кузов, как мешок с картошкой. Следом забрались шестеро солдат с автоматами. Они расселись вокруг, наставив стволы в мою сторону.

Грузовик тронулся. Я лежал на дне кузова, глядя в брезентовый потолок и чувствуя, как подпрыгивает машина на ухабах. Куда меня везут? На допрос? В штаб? Гадать было бесполезно.

Ехали недолго. Минут двадцать, не больше. Грузовик остановился, двигатель заглох. Солдаты зашевелились, заговорили, и меня снова вытащили наружу.

Я огляделся. Мы были у реки. Неширокой, с илистыми берегами, поросшими ивняком и ольхой. Здесь тоже находился небольшой, идеально замаскированный, лагерь. Палатки стояли под деревьями, техника укрыта маскировочными сетями. С воздуха не заметишь, да и так, проедешь в ста метрах, и вряд ли обратишь внимание.

Меня понесли дальше, между палаток и грузовиков, прямо к поляне, где под раскидистой ивой стоял стол. Обычный походный стол с несколькими стульями вокруг. На стульях сидели двое.

Первый, что справа, генерал. Лет пятидесяти, грузный, с тяжёлой челюстью и холодными, колючими глазами. Мундир сидел на нём безупречно, на воротнике — генеральские петлицы, на груди — Железный крест и ещё несколько наград, которых я не знал. Фуражка с высокой тульей лежала на столе рядом с планшетом. Он смотрел на меня без всякого выражения — как на экспонат, как на диковинного зверя, которого привезли для изучения.

Второй, майор, был моложе. Лет сорока, подтянутый, с острым, хищным лицом и умными, пронзительными глазами. В отличие от генерала, в его взгляде читался интерес. Он рассматривал меня так, будто пытался заглянуть внутрь, понять, что я такое на самом деле. На его мундире тоже были награды, но главное — нашивки какого-то станного вида, до сих пор мне не встречавшиеся.

Генерал кивнул солдатам. Меня опустили на землю прямо перед столом, лицом к офицерам. Нога противно заныла, но я старался не подавать виду.

Генерал что-то сказал по-немецки. Голос у него был низкий, прокуренный.

Солдаты козырнули и удалились. Мы остались втроём — я на земле прикованный наручниками к носилкам, они за столом.

Майор наклонился вперёд, положив локти на стол, и заговорил. По-русски. Чисто, без акцента, но говор был странный, старомодный. Таким говором обладал Нестеров, и я сразу узнал эту манеру — чуть растянутые гласные, тщательное выговаривание окончаний, отсутствие современного сленга.

— Как вы себя чувствуете? — сказал он.

Я пожал плечами, насколько это позволяли наручники.

— Терпимо.

Майор усмехнулся.

— Весьма любопытно. Но я хотел бы задать вам один вопрос. Вам знакомо имя фон Штауффенберг? Эрнст фон Штауффенберг?

Я постарался, чтобы лицо осталось бесстрастным.

— Вроде нет, — ответил я равнодушно. — А что, должно?

Майор переглянулся с генералом. Тот едва заметно кивнул. Тогда майор подал какой-то знак, и я услышал позади себя шаги. Кто-то подходил, шаркая и тяжело дыша.

Я обернулся, насколько мог, и увидел его.

Фон Штауффенберг. Форма его была разорвана и перепачкана кровью, лицо покрывали синяки и ссадины, губа была рассечена, а один глаз заплыл так, что почти не открывался. Он стоял, опираясь на плечо конвоира, но в осанке его чувствовалась та же надменность, то же презрение к окружающим, что и при первой нашей встрече.

Наши взгляды встретились.

Конвоир отпустил полковника и отступил в сторону.

Фон Штауффенберг сделал шаг вперёд, покачнулся, но устоял. Посмотрел на меня сверху вниз и усмехнулся разбитыми губами.

— Садитесь, герр полковник, — сказал майор, указывая на свободный стул. — Вы, кажется, знакомы?

Фон Штауффенберг опустился на стул с достоинством, будто не его только что избивали, а он сам оказывал честь этим людям своим присутствием.

— Да, — сказал он просто.

Майор усмехнулся, покачав головой.

— Ну вот, что и требовалось доказать. Конечно, вашего предательства это не извиняет, но хотя бы объясняет. Честно говоря, я до последнего не верил вам, полковник. Но получив такое свидетельство, больше не спорю.

Генерал нахмурился, перевёл взгляд на меня. В его холодных глазах зажглось что-то похожее на интерес хищника, почуявшего добычу.

— Итак, — начал он на ломаном русском, с тяжёлым акцентом, но вполне понятно, — ты тот самый человек, который обещал ему вечную жизнь? Который умирает и встаёт снова?

Я молчал, глядя прямо перед собой. Говорить не хотелось, да и нечего было.

Генерал подался вперёд, опираясь локтями о стол.

— Мы видели твой танк. Мы видели, что вы сделали с нашими батареями. Мы потеряли много людей и техники из-за одного человека. Это впечатляет. Но ещё больше впечатляет то, что ты сейчас сидишь перед нами, хотя должен быть мёртв. Мои офицеры клянутся, что лично осматривали твоё тело. Ранение было смертельным. И всё же ты здесь.

Он выдержал паузу, давая мне возможность ответить. Я молчал.

— Мы можем договориться, — продолжил генерал, меняя тон на более мягкий, почти доверительный. — Ты раскрываешь нам свой секрет, а мы… мы оставляем тебе жизнь. И даже, возможно, твоей деревне. Зачем вам умирать? Зачем гибнуть вашим людям? Мы можем решить всё миром.

Я усмехнулся. Уголки губ дрогнули, и генерал это заметил.

— Ты не веришь? — спросил он.

— Нет, — ответил я коротко.

Вмешался майор:

— Вы зря сомневаетесь. У нас есть возможности. Мы можем обеспечить вашей деревне защиту, снабжение, медикаменты. Ваши люди будут жить в мире и безопасности. Взамен мы просим лишь немного — понять, как вы это делаете. Это ведь не колдовство, верно? Какая-то технология? Лекарство? Мутация?

— Я не знаю, как это работает.

Генерал стукнул кулаком по столу так, что карты подпрыгнули.

— Не лги! — рявкнул он. — Ты знаешь! Ты обещал этому предателю, — он кивнул на Штауффенберга, — даровать ему такую же способность! Значит, ты можешь ею делиться!

— Не могу, — ответил я спокойно.

Майор и генерал переглянулись. В их взглядах читалось недоверие, смешанное с разочарованием.

— Ты врёшь, — тихо сказал майор. — Или не договариваешь. Ты понимаешь что мы можем с тобой сделать?

— Да хоть убейте, — усмехнулся я. — Легче не станет. Смерти я не боюсь. А вы ничего не добьётесь.

Генерал встал, обошёл стол, остановился прямо передо мной. Сверху вниз посмотрел на меня, скорчившегося на земле.