Сдерживая ярость и отвращение — к себе и к нему, — я хватаю пальто и сумку и выбегаю прочь. Мой пропуск пискнув выдает ошибку, когда я пытаюсь провести его на выходе — Денис действует быстро, — и я молча передаю карточку скучающей девушке на ресепшене, не встречаясь с ней взглядом.
Когда я выскакиваю из здания Мортлейка, идет дождь, и раздается звонок телефона.
Мое сердце подпрыгивает, я лихорадочно роюсь в сумке в поисках маленького аппарата. Может…
Не знаю, на что я надеюсь — на чудо, наверное. Но, как и следовало ожидать, на экране появляется «Мама». Даже не спам-звонок, который позволил бы мне хотя бы на пару секунд представить, что это Марков. И он все равно не смог бы мне позвонить. Работа в Мортлейке неофициальная — хорошо оплачиваемая, но без гарантий: никаких контрактов, никаких документов от отдела кадров.
Я сама обещала перезвонить маме, но вот она, набирает меня. Как плохая прическа — от нее не сбежать.
— Привет, мам! — Моя фальшивая жизнерадостность могла бы обмануть даже самого циничного лондонского голубя.
— Я не понимаю, почему ты не можешь вернуться домой. Тут тоже есть работа.
Обычно я отвечаю, что мне нравится моя работа в Лондоне. Но сейчас у меня скручивает желудок. Возможно, рабочих мест в моем родном городе ровно столько же, сколько у меня сейчас здесь. Ноль.
— Я просто хочу, чтобы моя птичка вернулась в гнездо, — добавляет она.
И хотя я знаю, что это ложь, что на самом деле она просто хочет, чтобы я была под рукой и чтобы не приходилось готовить для себя, в груди тянет болезненной неизбежностью.
Может, это судьба. Я приехала в Лондон, чтобы потерять девственность и начать новую жизнь. Девственность я потеряла, но если у меня нет работы, то и жизни здесь тоже нет.
— Ты можешь вернуться домой. Твоя комната ждет тебя, и я не буду брать с тебя денег.
О, чудесное напоминание. Аренду я должна заплатить сегодня.
Я сглатываю. Вселенная явно не намекает, а орет.
У меня нет лишних денег, чтобы внести оплату, ведь я не пойду в Мортлейк за теми крохами, что мне должны за этот месяц. Я безработная, без рекомендаций. А единственный человек, которому я нужна, — моя мама.
Слезы застилают мне глаза.
Я потерпела неудачу в том, чтобы стать взрослой. Я потерпела неудачу в том, чтобы начать новую жизнь в Лондоне. Я потерпела сокрушительную неудачу в том, чтобы стать девушкой, которой интересуются утонченные, привлекательные, влиятельные мужчины, такие как Марков Луначарский.
Во всяком случае, для чего-то большего, чем просто быстрый трах.
Короче говоря, забота о моей эмоционально зависимой матери — это, похоже, все, на что я способна.
— Ладно, — мой голос звучит обреченно. Я сдаюсь.
Одна слезинка стекает по щеке, но из-за дождя, заливающего лицо, этого не заметить. И это не та приятная влага, что бывает во время секса. Нет, она холодная, противная, и заставляет чувствовать себя мокрой, растрепанной и жалкой.
— Я приеду домой.
— Купи, пожалуйста, молока по дороге?
Я не знаю, почему ожидала чего-то другого. Поднимаю взгляд к серому небу — его цвет эхом откликается в глазах Маркова, когда он смотрел на меня. И кажется, что это было целую вечность назад.
— Конечно. Увидимся позже.
Спустя несколько часов я уже освободила свою съемную комнату и еду в автобусе с жалким маленьким чемоданчиком.
И только когда я сижу у окна и смотрю, как Лондон уходит прочь, позволяю себе подумать о том, что произошло сегодня утром с Марковым. Все это кажется туманным, словно сном. Будто этого не было на самом деле, если бы не легкая болезненность между ног и влажность трусиков, которые ясно говорят, что да, это случилось.
Глупое, спонтанное, чудесное событие — лучшее в моей жизни — перед полным крахом. Когда я была в его объятиях, соединена с ним, я чувствовала себя… хорошей. Любимой. Важной.
Это было идеально. Даже если теперь воспоминания о нем горькие, потому что он ушел, не бросив и взгляда.
Наверное, Марков всегда так поступает. В смысле, занимается сексом. Возможно, он спит с кучей женщин каждый день.
Иглы боли вонзаются мне за глаза, и сердце сжимается, пытаясь скукожиться, как яблоко, слишком долго пролежавшее в вазе.
Я не могу сдержать первую слезу и злюсь на себя за это, моргаю ее прочь. Смотрю пристально себе на колени, потом на спинку сиденья впереди. Она кажется символом того, как внезапно сузилась моя жизнь.
Я должна была… Что? Что я могла сделать, чтобы сегодняшний день сложился иначе? Наверное, могла остановить Маркова, когда он уходил, но вдруг он бы уволил меня за то, что я слишком навязчивая?
Если бы мама не позвонила…
Вероятно, меня бы не уволили, если бы я закончила работу, а не трахалась со своим боссом, но… Ох.
О, нет.
В голову врывается ужасная мысль. Я просто предположила, что Марков меня защитит, если ему расскажут. Но с чего я взяла, что он не приказал Денису уволить меня?
Марков печально известный своей молчаливостью. А что если он настолько ненавидит последствия секса, что просто уходит, не сказав ни слова, и поручает кому-то из своей команды разобраться?
Это… ужасно правдоподобно. Мужчины никогда не хотят разговаривать после секса. Или видеть девушку снова. По крайней мере, так утверждает популярная культура. Ну, кроме романов, там мужчины гораздо лучше, но в фильмах и в соцсетях все пишут именно так.
Стыд ползет по моей коже липкой волной. Ладно. Значит, я поступаю правильно, что уезжаю. Ведь я бы не пережила, если бы завтра утром Марков не появился. Или, о боже, у меня горит шея, чешется кожа головы, если бы Денис на самом деле позвонил Маркову, и тот подтвердил мое увольнение… я бы умерла на месте.
Ну… Не буквально. Хотя, может, и буквально. Сейчас, когда по спине снова пробегает дрожь, она ледяная.
Возможно, мне еще повезло. Я ведь жива, правда?
В отличие от многих мафиози в Лондоне, у которых есть любовницы, интрижки на одну ночь и которые в целом ведут себя как прожженные ловеласы, несмотря на грязные деньги и роскошную внешность, я никогда не слышала, чтобы Молчаливый король из Мортлейка крутил романы.
Может, я единственная женщина на свете, которая переспала с ним.
С ударением на слове «живая».
Поздно вечером, под дождем, я наконец добираюсь до своего родного города. Забегаю в ближайший магазин по пути от автобусной станции к дому мамы. Магазин крупный, и, пробираясь к кассе, замечаю небольшой киоск между стеллажами с шампунями и витаминами. Такого типа, где продают лекарства без рецепта… например, экстренную контрацепцию.
Пакет молока холодный в руке — ледяной, будто вгрызается прямо в кость. Но я иду к киоску. Так будет правильно.
В памяти вспыхивает выражение лица Маркова в тот момент, когда в аудиокниге Роваж произнес:
«Я хочу заделать тебе ребенка, малышка».
Жар пульсирует у меня внизу живота, но я тут же отгоняю это чувство. Это было не по-настоящему.
Я смотрю через прилавок на белые и пастельные коробочки, запертые в прозрачных пластиковых боксах, пытаясь понять, какая из них мне нужна, чтобы можно было попросить именно этот бренд, не говоря вслух:
«Я внезапно переспала со своим боссом на рабочем столе, и теперь мне нужно убедиться, что у меня не останется долговременного напоминания о моей наивности».
В животе крутит от тошнотворного страха.
Я жду, что через несколько секунд появится фармацевт. Но когда никто не подходит, опускаю взгляд на прилавок. Листочек из сложенного картона гласит: «Закрыто».
Ах. После пяти.
Холодное молоко кусает мне пальцы, пока я достаю телефон из кармана. Единственная аптека, которая работает «после закрытия», находится на другом конце города. До нее пешком идти час, а я сейчас без работы, без надежды получить хоть копейку за уже сделанное, так что тратиться на такси не могу. Да еще и дождь льет.
