Мы не идем в мой кабинет на верхнем этаже, вместо этого я веду нас вниз, в подвальный уровень, где раньше был ее офис. Если она и удивлена, то не подает виду.

Эмили идет впереди, когда мы входим в ее бывший кабинет, и я позволяю ей.

— Боже, тут все как прежде, — в ее голосе звучит ностальгия.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоить нервы — без толку.

Пока она проводит пальцем по поверхности старого стола, я опускаюсь на одно колено.

— Странно быть здесь после столького времени… — она поворачивается, и я вижу, как ее шея вытягивается, голова склоняется — она привыкла искать меня взглядом намного выше себя, ведь я метр девяносто пять.

В ее глазах на миг мелькает непонимание — я не там, где обычно, не рядом, не за спиной, не над ней, не внутри.

А потом ее подбородок опускается, и большие карие глаза широко раскрываются, когда она видит меня на коленях.

— Марков, что ты… Ты в порядке? Что-то упало на пол? Что ты делаешь?

Я качаю головой на каждый вопрос.

Моя лучшая девочка все еще задает мне вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет». Она всегда думает о моем комфорте, даже сейчас, когда я сам пытаюсь стать тем, в ком она нуждается.

— То, что должен был сделать три месяца назад, — хрипло произношу я.

Или… что-то близкое к этому.

Черт. Не то, что я собирался сказать. Я хотел сказать: «Я должен был сделать это в тот день, когда мы встретились». Я все испортил. Проклятые слова. Они всегда губят меня в самый важный момент.

Горло пересыхает, шею бросает в жар. Но я не сдаюсь. Никогда не сдамся, когда дело касается Эмили.

Я сглатываю, облизываю губы и… в голове пусто.

— Марков… — осторожно начинает она, вглядываясь в мое лицо, полное напряжения и тревоги. — Что случилось?

Есть искушение просто выпалить главный вопрос, но я мотну головой, пытаясь отогнать растерянность. Ничего. Ни одной строчки не вспоминаю, хотя прошлой ночью повторял их наизусть, пока она спала.

Я лихорадочно шарю по карманам.

Кровь приливает к коленям, когда я думаю, что бумажки нет, но пальцы нащупывают уголок. Я разворачиваю лист дрожащими руками.

— Все в порядке, — пытается успокоить меня Эмили.

Черт, нет, совсем не в порядке. Это слишком далеко от всего, в чем я силен — слушать, убивать людей и управлять мафией Мортлейка.

Мои буквы, написанные печатными, плывут перед глазами. Я делаю глубокий вдох и слова становятся четкими.

— Эмили, я хочу, чтобы ты знала: ты — мой целый мир. Возможно, я никогда не смогу словами так же хорошо сказать тебе, как сильно ты для меня значишь, но это не делает мои чувства менее настоящими. Ты — солнце в моей серой, мрачной жизни. С того дня, как мы встретились, для меня не имеет значения ничего, кроме тебя. Я одержим тобой сильнее, чем когда-то был динозаврами.

— Динозаврами? — шепчет она растерянно.

— Ты — единственная по-настоящему красивая вещь, которую я когда-либо видел.

Единственная женщина, которую я когда-либо желал. Если бы слева стоял динозавр, а справа — ты, я смотрел бы только на тебя. Всегда. Только на тебя.

— Ты бы выбрал меня… вместо динозавра? — в ее голосе полное недоумение.

Разумеется. Я продолжаю, потому что если отвлекусь на ответ, потеряю нить и без того хрупкую.

— Когда выбор стоял между Мортлейком и тобой… я выбрал тебя.

— Что? — моргает она, ошарашенная.

— Эмили Смит, — мое сердце бьется, как сумасшедшее. — Я люблю тебя. Прошу, сделай мне честь — стань моей женой.

Я спотыкаюсь на последних словах, язык так же испуган, как и сердце.

— Ты выйдешь за меня? — добавляю я, словно это еще не очевидно.

Звучит глупо, будто я повторяю одно и то же дважды.

— Это было… боже мой, Марков. Я люблю тебя! Да, я люблю тебя так сильно! — ее слова срываются на радостный крик, пока она бросается в мои объятия. Я обнимаю ее, прижимая к себе изо всех сил.

Она сказала «да».

Эмили кивает, пытаясь устроиться у меня на коленях, и мы оба смеемся, когда она почти опрокидывает меня на пол. А потом мои губы находят ее, и мы целуемся — страстно, жадно, с абсолютным пониманием друг друга.

Она — моя.

Женщина, которая для меня — всё, станет моей женой.

Я буду любить и защищать ее во всех смыслах.

И я не могу дождаться момента, когда увижу нашего малыша.

Марков

Шесть месяцев спустя

— Все в порядке. Ты можешь взять ее на руки, — говорит Эмили с больничной койки.

Я стою над кроваткой нашей дочери, Наташи. Она такая крошечная. Серые глаза, но вьющиеся каштановые волосы — как у Эмили. Я медленно, невероятно осторожно, подхватываю нашу малышку, завернутую в белое хлопковое одеяльце.

Она помещается на моей ладони и не закрывает даже половины предплечья, когда я укладываю ее туда.

Меня переполняет любовь, пока я держу на руках нашу безупречную дочь. Каждая ее крошечная конечность — маленький шедевр.

Я был здесь на протяжении всего родов — рядом с женой, держал ее за руку. Эмили была величественна. Я говорил с ней, успокаивал, называл своей хорошей девочкой — даже я понимаю, что бывают моменты, когда мое молчание неуместно.

Точно так же, как в тот день, когда я впервые увидел Эмили, теперь я ощущаю абсолютную правильность происходящего, держа в руках нашу дочь. Наполняюсь умиротворением. Я сделаю все, что потребуется, для нашей малышки. Я буду защищать ее ценой своей жизни. Я дам ей все, чего она пожелает.

Ее крошечный кулачок сжимает кончик моего пальца и в этот момент я понимаю, что готов убивать, умирать и переворачивать горы ради этой новой части нашей любви с Эмили.

Инстинктивно мне хочется спрятать свои чувства, но волна нежности и яростного инстинкта защитника накрывает меня, пока я разглядываю нашу девочку, мягко покачивая ее на руках. Я украдкой смотрю на Эмили, проверяя, не уснула ли она, и, конечно же, нет. Она смотрит на нас, уставшая, с тяжелыми веками, но с нежной улыбкой.

— Она такая красивая… — мой голос срывается, и я с трудом сглатываю, чтобы продолжить: — Ты справилась потрясающе. Спасибо тебе.

Эмили улыбается шире.

— Спасибо за то, что я зачала, вынашивала девять месяцев и родила нашего ребенка? — спрашивает она, чуть насмешливо.

Я киваю:

— И за то, что стала моей женой.

Она тихо смеется:

— Обычно за такое не благодарят.

— А должны, — я снова смотрю вниз, на теплый сверток у себя на руках.

Мою ответственность. Мою маленькую девочку.

— Ты и правда необыкновенный, — почти шепотом произносит Эмили. — Думаю, ты будешь прекрасным отцом.

Я поднимаю взгляд на нее:

— Я сделаю все, что в моих силах.

— Ты просто великолепен, когда закатываешь рукава, чтобы показать свои татуировки, и так нежно держишь на руках новорожденного ребенка. И эта щетина на лице — от того, что ты не отходил от меня, пока я была в больнице.

— Где еще я мог быть? — бормочу я.

Какой мужчина захочет быть где-то, кроме как рядом со своей женщиной? И хорошо, что я был здесь — без меня Эмили не смогла бы вовремя позвать на помощь. Все то, что я прочитал заранее, пригодилось.

Она довольно вздыхает:

— Я так рада, что ты был со мной.

Эмили протягивает руку, и я подхожу, сажусь на край кровати, устраивая нашу малышку между нами. Наклоняюсь и целую Эмили в губы, затем в каждую щеку, а потом в лоб.

— Моя хорошая девочка, — шепчу я, зная, как она любит, когда я это говорю. И я люблю это говорить, потому что она всегда расцветает. — Такая хорошая девочка у меня.

Эмили

Пять лет спустя

— А теперь мы пьем чай, — раздается слегка нетерпеливый голос нашей пятилетней дочери из приоткрытой двери ее комнаты. Ее день рождения был всего пару недель назад, и этот чайный набор с тех пор стал ее главной одержимостью.

Поглаживая живот, я замираю в коридоре нашего дома по дороге из ванной — беременность требует частых визитов в туалет и жду ответа, но в ответ слышу только мягкий шорох ткани.