— Все равно, — бурчу я раздраженно. — Погуглю после того, как ты умрешь.

Но я не убиваю его. Смотрю в его глаза и желаю, чтобы все было иначе.

— Это значит «птичка». Русское, ласковое.

Вот так. Пшик. Он использовал обычное нежное обращение. Ничего особенного.

Я собираюсь его убить. Я. Как только вспомню, когда последний раз кто-то называл меня не Шарлоттой, не Рапунцель, а…

— Но можно перевести и как «маленькая певчая птичка».

Боже.

Есть только один человек, который называет меня своей маленькой певчей птичкой.

— Ты…

— Да. — Он медленно поднимает руку, берет мою, большим пальцем гладит костяшки и убирает нож от своей шеи, пока я в шоке. Мой муж — тот самый человек, на которого я опиралась, который верил в меня. Первый, кто хвалил мои песни или сочувствовал, когда я снимала маску и показывала одиночество.

— Я все время слушал тебя.

Я так очарована мыслью, что он заботился обо мне, что забываю о его других грехах. Сжимаю рукоять ножа крепче.

Месть. Еще осталась месть за маму. Каким бы ласковым он ни был, это не оправдывает убийства. Я делаю вдох, укрепляя решимость, и замахиваюсь, чтобы ударить его в живот.

Но, пока я двигаюсь, он тоже — перехватывает мою руку, прижимает ее к кровати над моей головой. Я тянусь к его глазам, чтобы царапать, бить, и поднимаю колени быстро, резко.

Он слишком быстр. Другую руку тоже вывернули, его бедра накрывают мои, прижимая меня к постели.

Я в ловушке. Обе мои кисти в одной его руке, он тяжело лежит сверху, мой центр открыт, грудь голая, его грубые волосы на груди трутся о соски. Его твердый ствол давит мне на живот, а ноги раздвигают мои.

Свободной рукой он скользит костяшками по моей щеке.

— А теперь, маленькая певчая птичка. Послушай меня.

Николай

Ей нужно лишь мгновение, чтобы осознать, что она поймана.

— Ублюдок, — шипит она.

Несмотря на отчаянные попытки, вырваться ей не удается, и нож, все еще зажатый в ее пальцах, она так и не использует. Могла бы порезать мне руки, но не делает этого. Мой член прижат к ее самой чувствительной точке. И она влажная. Слишком возбуждена. Восхитительно возбуждена.

— Ты собираешься изнасиловать меня? — в ее словах вызов, в глазах дерзость, но в голосе звенит тонкая нить страха. Дрожь.

— Моя девочка. Как будто я позволил бы тебе так легко отделаться. Я говорил тебе уже — если хочешь мой член, придется умолять. Вся эта сладкая влага — хорошее начало. — Я двигаю бедрами, подчеркивая, насколько скользко между нами, затем касаюсь ее лба большим пальцем, проводя по мягкому пушку волос. — Но мне нужна и твоя душа. Твои слова. Скажи, что не можешь прожить ни минуты без меня внутри тебя.

— Я не сломаюсь.

Не совсем так я бы это выразил, но все же:

— Сломаешься.

Я молюсь, чтобы был прав. Я слишком сильно ее люблю, чтобы отпустить.

— Я ненавижу тебя. — Но даже злости в ее голосе нет. Больше тоска. И пока она извивается подо мной, я понимаю: глаза ее закрываются от того, что набухшие соски трутся о жесткие волосы на моей груди.

Я опускаю голову, скольжу губами по ее губам. На миг она поддается, прежде чем плотно сжать рот.

— Я не убивал твою мать, — отстраняюсь я, чтобы она увидела правду в моем лице.

Она фыркает.

— Ты следил за мной. Играл со мной. Я не знаю, какая у тебя игра, Эдмонтон, но я тебе не верю.

Игра? Она проста. Это любовь. Я хочу завоевать ее сердце.

— Почему ты так уверена? — Мое тело по-прежнему откликается на нее, даже пока мы говорим. Член рвется войти в нее. Но я сдерживаюсь. Ее доверие должно прийти первым.

— Ты сам сказал. Ты сказал, твой брат ушел так же, как моя мать. Убит из-за мафиозной вражды.

Я качаю головой.

— Убит тем, кому должен был доверять. Вот в чем сходство. Я говорил твоему отцу, что понимаю.

Она моргает, хмурится.

— Тоттенхэм убил твоего брата.

И я замечаю — она уже не говорит «мы». Она отделилась от своей семьи. Может, даже не осознавая, она сместила свою верность.

Я колеблюсь. Оттолкнет ли ее то, как далеко я зашел, чтобы защитить ее? Насколько сильна моя одержимость?

Игнорируя ее скрытый вопрос о брате, я спокойно произношу:

— Тоттенхэм давно на такое не способен.

— Хвастаешься? Убил мою мать и еще гордишься?

— Нет. Я не убивал.

Она фыркает.

— Конечно. Но кто-то из ваших, из Эдмонтонов.

— Ни я, ни кто-то из Эдмонтон, — отвечаю я терпеливо. Черт, как же она искушает подо мной. Все мое тело держит самоконтроль, балансируя на грани возбуждения. — Я так не работаю, Лотти. Убирать свидетелей — не мой стиль. Несчастный случай, открытый выстрел — да. Но мне самому не дали оплакать родителей, и я бы не лишил этого никого.

— Ах… — Она прикусывает губу. — Ты хочешь, чтобы я подумала, что ее убил кто-то из Тоттенхэмов?

— Не кто-то. Твой отец.

— Чушь. — Но в голосе ни капли убежденности. — Откуда бы ты мог знать, даже если бы это было правдой?

— Я двадцать лет был цифровым шпионом Эдмонтон. Ничто не проходило мимо меня. Кроме того, что тебя держали взаперти. Этого я не знал. И жалею. — Я смотрю прямо в ее глаза. — Он убил ее, потому что она изменяла с телохранителем.

Я вижу, как у нее в голове складывается пазл — как соединяются слова и музыка.

— Боже. Мама пыталась сказать мне. Снова и снова.

В ее глазах — боль и предательство. Я осторожно беру самодельный клинок из ее руки, и она позволяет. Отбрасываю его, переворачиваюсь на спину и увожу ее с собой. Я кладу ее руки между нашими грудями. И, рискуя безрассудно, отпускаю.

Она не двигается.

— Антонио был моим отцом. Вот что она имела в виду, когда говорила, что кровь и семья — самое важное.

Я целую ее щеку, убираю свои руки, чтобы легко гладить ее спину, пока она заново выстраивает реальность в голове.

— Вот почему я не похожа… — она колеблется. — На Дэвида Тоттенхэма.

Она больше не называет его отцом. И так логичнее. Она это понимает.

— Мне жаль, птичка.

— Он запер меня. Он контролировал меня все это время, а он даже не мой отец.

Сердце сжимается. Я должен был действовать раньше. Масштаб ее заключения был секретом Тоттенхэма, о котором не знал даже я.

— Он говорил, что это ради моей защиты.

— Лжец. Мужчина, который может по-настоящему защитить и удовлетворить женщину, которую любит, не держит ее взаперти.

— Или прижатой к кровати, — огрызается она.

— Если бы ты действительно хотела убежать или убить меня, ты бы уже сделала это.

Она глотает, и я вижу — она думает о моментах сегодня, когда дрогнула, когда не смогла убить меня. Или когда слишком увлеклась, чтобы вспомнить, насколько уязвимым я оставался.

— Ты не остановил меня. Это так выглядел брак твоих родителей? — спрашивает она тихо.

— Да. — И именно такие отношения будут у нас с Лотти. На абсолютном доверии. Без замков и цепей.

— Так что это? Месть за то, что Тоттенхэмы убили твоих родителей?

Я качаю головой.

— Я покончил с этой враждой. Я приложил столько усилий, чтобы закончить ее браком, если помнишь.

— Тоттенхэм был на грани краха еще до того, как ты захватил власть. — Она опирается на мою грудь, чтобы видеть мое лицо, ее волосы каскадом темного шелка скользят вниз. Я провожу рукой сквозь них — все в ней контраст: гладкость и огонь.

— Да. После исчезновения родителей я решил, что предпочитаю войну без крови для тех, кто не вовлечен напрямую. Но я не бегу от необходимого. Что нужно — то нужно.

— Твой брат и дядя умерли прямо перед тем, как ты возглавил Братву Эдмонтон.

Я всегда знал, что этот разговор придет. Предать собственную мафию — немыслимо в нашем мире. Высшее табу. Надеюсь, она поймет.

— Я убил их.

Ее брови сморщиваются от замешательства.

— Обоих?

Я пожимаю плечами. Они могли бы жить, если бы слушали меня.

Она качает головой, но это уже не отрицание. Это недоверие и… что, восхищение?