Из родного города, куда вот-вот должны были войти Советы и начать расправу над всеми «хиви», Ost-Hilfswilligen30, будущий Стивен ушел с отступающим Вермахтом и несколько месяцев мыкался, ежедневно рискуя жизнью, но в конце концов, найдя дыру в рассыпавшемся западном фронте, перебрался-таки на ту сторону. Полтора года, дожидаясь разрешения на выезд в Канаду, он прожил в британском лагере для перемещенных лиц, близ австрийского Линца. Времени попусту не терял — выучил английский. Начал с переводов легкого Бернса, потом добрался и до трудного Шекспира. Заместитель коменданта мистер Voznyak, украинец из Торонто, восхищался способностями Стива, сулил ему в Канаде хорошее будущее. Но пятая, англоязычная жизнь поманила, да не далась.
Осенью прошлого года британцы подписали с русскими какое-то очередное соглашение, и все бывшие граждане СССР были переданы в распоряжение советской оккупационной администрации. Степан Токарчук, уроженец г. Львова УССР, угодил на фильтрацию, а оттуда прямиком в тюрьму НКВД. Шестая жизнь опять получилась русская. Она была очень плохая — но все-таки жизнь, а не смерть.
Словосочетание Graues Haus, «Серый дом» вселяет в жителей Австрии ужас. Здесь, в подвале Управления контрразведки, — следственная тюрьма, где допрашивают и мучают, а бывает, что и расстреливают. Кто сюда попал, обратно не выходит.
Не вышел и з/к Токарчук, Степан Тарасович, 1919 г.р., проходящий по расстрельной статье 58-3 как активный пособник немецко-фашистских оккупантов. Но и эту экзистенцию он как мог цивилизовал, сделал максимально сносной.
Отдельная камера.
Не нары, а кровать с настоящим матрасом.
Стол и стул.
Тетрадь и карандаши.
Настольная лампа.
Полка с книгами.
Питание по норме среднего комсостава.
Незапертая дверь в коридор. (Это вам не пять шагов от стены к стене, а целых пятьдесят — от глухого торца до решетки, за которой уже лестница. А еще возможность ходить в душ. И не пользоваться парашей).
Каждая из этих ценных льгот была великим свершением, ступенькой вверх из самого нижнего круга ада, где только скрежет зубовный, Zähneklappern, скрегіт зубів — в такой последовательности, потому что больше всего среди арестантов — русских, потом идут немцы, потом украинцы. С представителями других наций Степану за все девять месяцев нынешней жизни работать не доводилось.
Агентурная кличка у него была «Полиглот». Его подсаживали к русским, к немцам и к украинцам. Каждый мог говорить с ним на своем родном языке. И всякий раз, вживаясь во временную роль, Степан менялся. Это была автономная жизнь. Он выполнял оперзадания с таким успехом, потому что не прикидывался, не актерствовал — действительно на время превращался в другого человека.
С майором РОА, который упорно отказывался назвать свое настоящее имя, Степан превратился в русского эмигранта, очень хотевшего знать, на что похожа жизнь Советской России. Майор рассказал славному, наивному парню про свой родной Череповец, помянул улицу, где жил до войны — и вычислили как миленького. (Награда — отдельная камера).
Эсэсмана с нежной фамилией Гёльдерлин раззадорил на похвальбу о том, как они с парнями из взвода однажды fickten31 целое женское общежитие на фабрике под Ровно. (Эсэсману — приговор и пуля, Степану — кровать с матрасом).
Неделю просидел с украинцем, которого подозревали в том, что он связной ОУН, но не могли определить из какой фракции — ОУН(м) или ОУН(р). Мужик был кремень. Стонал — зубы у него были выбиты, причиндалы раздавлены — но даже в камере не произносил ни слова. В конце концов Степан размягчил его украинскими песнями, слух у него был превосходный, и голос приятный. Связной оказался не бандеровский — мельниковский. (Так появились стол и стул).
Много чего за эти месяцы было.
Вперед Степан не заглядывал. Просто медленно, трудно карабкался по ступенькам, а душу спасал поэтическим переводом. Десяток книг, в том числе томик Аполлинера, был наградой от майора Рохлина — хозяина нынешней Степановой жизни, заведующего оперативной частью Специзолятора, за удачную работу по одному австрийцу из советского сектора. Австриец работал на американскую разведку, требовалось склонить его к сотрудничеству. Товарищ майор потом отвел Степана в книгохранилище, где конфискат, разрешил: выбирай. И прислал солдата приколотить к стене полку. Эта ступенька вверх была выше всех других, с нее из преисподней просматривался Рай.
Закончив работу со стихотворением, Степан стал готовиться к другому приятному занятию. Скоро надзиратель принесет бритвенные принадлежности. Обычное, даже докучное для свободного человека дело — самому побриться — в тюрьме стало роскошью, из всех зеков доступной, может быть, только Степану. Остальных дважды в неделю брили машинкой, которая выщипывала волоски и драла кожу, настоящая пытка. А ему доверяли лезвие, знали, что Токарчук на охранника не накинется и ЧП с суицидом не устроит.
И вот в коридоре раздались шаги. Сейчас дверь откроется.
Но случилось неожиданное. В дверь постучали.
Степан испуганно вскочил со стула. К зекам, даже привилегированным, не стучатся. И надзиратели, и майор Рохлин в любое время суток просто заходят и всё.
Что за новости? Что это может значить?
— Можна увійти? — спросил незнакомый голос.
— Да-да, пожалуйста, — ответил Степан по-русски, еще больше встревожившись.
Створка медленно открылась. На пороге стоял офицер, приветливо улыбался. Это тоже было непривычно. Контрразведчики если и улыбаются, то угрожающе или насмешливо. Так им предписывает должностная инструкция «Методика ведения допроса». Один раз, когда майор Рохлин отлучился из кабинета, Степан в эту брошюру заглянул.
Незнакомец тоже был майор, с такими же синими петлицами, а улыбался по-доброму.
— Здрастуйте, давайте знайомитися. Моє прізвище Гончаренко.
Майор Гончаренко
Дальше — еще удивительней. Войдя, пожал руку. Заключенному! Невероятно.
Рука была мягкая, но пожатие крепкое. И пальцы тревожный гость разжал не сразу.
— Очень приятно, — по-дурацки пролепетал вконец растерявшийся Степан.
— Та ви, будь ласка, розмовляйте зі мною українською мовою, — попросил, а в то же время приказал майор.
Кажется, его рабочий метод — сочетание мягкости с твердостью, по привычке начал мысленно анализировать важного собеседника Токарчук. То, что человек это важный и, кажется, важней Рохлина, сомнений не вызывало. Явился один, даже без заведующего оперчастью, хотя тут рохлинская вотчина.
— Про що накажете говорити? — спросил Степан. Он стоял, вытянув руки по швам.
— Та ви сідайте, сідайте. Я теж сяду.
Гончаренко ласково, но настойчиво подтолкнул его к стулу. Сам полуприсел на край стола. Попросил рассказать биографию. Послушал, однако, недолго — даже до университета не дошло.
— Отличный у вас украинский, не то что у меня, харьковчанина, — сказал он через минуту-другую на русском. — Немецким, я полагаю, вы тоже владеете лучше меня. Три года в рейхскомендатуре прослужили — не комар чихнул.
У Степана ёкнуло сердце. Дознались, что он переводил на допросах в гестапо?! Откуда?!
Но на немецкой теме майор не задержался. Он разглядывал томик Аполлинера.
— Вижу, анкета не врет. Французский хорошо знаете?
— Прилично. А также польский и английский.
— Польский нам не понадобится, а вот английский — не исключено, — задумчиво проговорил Гончаренко, глядя на Степана сверху вниз. — Он тоже английский знает…
«Кто?» — чуть не спросил Токарчук, но вовремя вспомнил, кто тут задает вопросы. Сидел, терпеливо ждал, пока майор додумает какую-то свою, видно непростую мысль.
Лицо у офицера было какое-то никакое, с размытыми чертами — англичане про такое говорят potato face32. Глаза вот только необычные — маленькие, черные, цепкие. Хотя тоже — как глазки на картофелине.
Взгляд, не найдя на чем остановиться, сам собой спускался к синим петлицам и золотым погонам.
