— Чего-чего? — удивилась куртизанка.
Объяснить девочка не успела. Заскрипел песок. По аллее, мелко переступая, пятился лакей в ливрее, светил назад фонарем. За ним тяжело переваливался тучный господин в широкой шляпе с красным пером. Плащ у него тоже был красный, прошитый золотыми нитями, и они посверкивали.
— Мой омар приплыл, — шепнула Джанетта, поднимаясь. — Пока, детка. Еще увидимся.
И звонко:
— Я заждалась тебя, мой сладкий! Вся горю!
Концепция жизни как рыбной ловли в сущности продуктивна, думала у себя Ленучча, тщательно моя над тазом испачканное тело. Только ловить, конечно, нужно не мужчин, а знания. И удочка — не эта обременительная часть физиологии, а рассудок. Кстати говоря Гипатия Александрийская (вот пример истинного счастья!) в перерывах между занятиями математикой и астрономией любила поудить рыбу, но не праздно, а предаваясь философским размышлениям.
Брезгливо выбросила окровавленную тряпку. Заодно вспомнила, как Гипатия отвадила ухаживавшего за нею мужчину. Ей тоже «повезло с мордашкой» и волосы у нее были «солнца лучам златотканным подобны», пока Гипатия их коротко не остригла. Ухажер докучал, докучал великой женщине своими комплиментами, мешал сосредоточиться на чтении, и scienziatа, отложив свиток, опустила руку под тунику, достала красную от месячных тряпку, да сунула кавалеру под нос. «Вот то, до чего ты добираешься, дурак», — сказал она назойливому кавалеру, и того как ветром сдуло.
Постучали в дверь. Девочка поспешно прикрыла ноги.
— Прошу, дорогой отче, — сказала она, и вошел падре Коданини, сердитый и решительный.
— Собирайтесь, дочь моя. Я не оставлю вас ночевать в этом гноилище, — объявил он. — Не могу объяснить, в чем дело, да вы и не поймете, вы слишком чисты, но здесь… здесь грязно! И она еще смеет толковать мне про обращение Магдалины, лицемерная, алчная тварь, — пробормотал он сам себе, весь кипя.
— Вы говорите про мать Эмилиану? — догадалась Ленучча. — А что если дело не в алчности? Вдруг она действительно считает, что миссия обители Марии Магдалины отвращать падших женщин от греха? Дело это требует терпения и постоянного общения с заблудшими душами. Если настоятельнице удастся спасти хотя бы одну, разве не оправдает это все усилия? Ведь сказано же: спасший одну душу спас весь мир.
Аббат поразился.
— Ты будто подслушала ее речи! Но самое поразительное, что и его высокопреосвященство поверил этим лукавым словесам и дал свое благословение, так что я ничего не могу поделать, лишь забрать тебя отсюда.
— Вы не сможете забрать меня из мира людей, отче, а он ведь тоже грязен и грешен, — возразила девочка. — Тот, кто не хочет испачкаться, просто должен следить за чистотой души и тела. Не тревожьтесь обо мне. Я буду жить в своей келье, предаваться чтению, размышлению и учению.
— Да чему, чему хорошему ты можешь научиться в вертепе?!
— Тому, чтобы жить в большом вертепе, именуемом миром, и не пачкаться. Но у меня к вам просьба, святой отец. Помогите мне сохранить чистоту. Вы настоятель соборного монастыря, вы можете это сделать.
Преподобный покачал головой.
— Ты слишком юна, чтобы стать монахиней. Но и когда ты достигнешь совершеннолетия, синьор Корнаро на такое ни за что не согласится. Против воли родителя, да еще такого, не пойдет ни одна обитель.
— Я не хочу становиться монахиней. Меня привлекает не молитва, а наука. И сегодня во время таинства Евхаристии, когда вино обратилось в Кровь Господню, а облатка в Его Тело, передо мной забрезжил луч света. Он разгорался всё ярче, а сейчас засиял во всю силу. Я должна уподобиться облатке. Ваш бенедиктинский орден посвящает мирян, решивших отдать жизнь Господу вне монастырских стен, в облаты. Я хочу стать облатой, дать все надлежащие обеты и прежде всего обет целомудрия. Благословите меня на это, помогите мне! Чтобы стать облатой, не требуется ни совершеннолетие, ни согласие родителя.
Отец Коданини заморгал.
— Господь с тобой, дитя мое! Это шаг необратимый! Это завет между твоей душой и Господом! Отступиться от него будет нельзя, а тебе всего одиннадцать лет!
— Вы знаете, что умом я не ребенок. И решение мое твердое. Прошу вас, проявите твердость и вы.
Поглядев девочке в глаза, настоятель устыдился.
— Ты права… Я малодушно испугался гнева синьора Корнаро.
— Мы сохраним мой обет в тайне. Отец ничего не узнает. Лишь когда соберется выдавать меня замуж, но это когда еще будет.
— Меня к тому времени скорее всего уже приберет Господь, — просветлел настоятель. — Я стар, недужен, сколько мне осталось? А впрочем на всё воля Божья. Коли уж такое дитя не боится, мне слабодушествовать и подавно грех. Ночь проведи в молитвах, дочь моя. Завтра я пришлю за тобой монастырскую лодку.
2. Кровь смерти
До столицы Сиятельнейшей Республики монсиньор доплыл морем. Это было быстрее, приятнее, а главное чище. Ни пыли, ни чавкающих луж, ни брызг из-под колес.
Всякий мыслящий человек определяет свою стезю не тем, что он почитает за Главное Благо (в этом грустном и постыдном мире никакого Главного Блага нет, лишь всяческие мелкие преходящие блага), а тем, чтó или кого ты выбрал себе главным врагом. Смысл человеческой жизни, увы, не в сотворении добра, а в обережении от зла, и мало, очень мало кому удается избежать в этой оборонительной войне поражения.
Еще в ранней юности Сезар Д’Эстре, будущий кардинал, пэр, герцог Лаонский, посол величайшего из монархов, член Академии и прочая, и прочая главным своим врагом избрал Грязь, во всех ее проявлениях — физических, этических, поведенческих. Чистоту тела и одежды при достаточном количестве слуг соблюдать нетрудно (хотя не многие даже из богатейших вельмож считают это необходимым), чистота же мыслей и чувств зависит только от тебя самого, а чистоту от греха обеспечил принятый в шестнадцать лет монашеский обет.
Трудней всего дается чистота поступков, если ты родился на свет в такой близости к престолу. Но на то у его высокопреосвященства имелось собственное изобретение: «Обезьяна в перчатках».
Однажды, будучи с дипломатической миссией у Вильгельма Голландского, он увидел в тамошнем дворце любопытную картинку на лаковой ширме, привезенной из далекой страны Япон: три обезьянки, одна из которых закрывает руками глаза, другая уши, третья рот. Как объяснил штатгальтер, это символ буддийской нравственности: не смотреть на Зло, не слушать Зла, не изрекать Зла. По всегдашней привычке не только записывать, но и зарисовывать всё интересное кардинал скопировал изображение в свою тетрадочку (он был превосходным рисовальщиком), долго над сей аллегорией размышлял и решил сделать ее своим гербом. Но с одним дополнением. Пририсовал еще и четвертую обезьянку. Она сидела в ногах у Пречистой Троицы (мысленно Сезар любил покощунствовать) и на руках у нее были перчатки. Это означало: «Ну а ежели невозможно уклониться от Зла, то бишь Грязи, надевай перчатки».
Исполняя королевские поручения, почти всегда нравственно сомнительные, а стало быть пачкающие руки, монсиньор не снимал пурпурных кардинальских перчаток, даже спал в них. И с облегчением стягивал, лишь когда задание было исполнено и появлялась возможность вернуться к чистой жизни. Пачкались только перчатки, руки оставались незамаранными. Лукавство? Самообман? Нет, просто искусство делить бытие надвое, как оно и задумано Богом или Природой (что суть одно и то же, да не услышат нас чужие уши). В человеке есть плотное и есть бесплотное. Первое не может обходиться без грязи; второе, если захочешь, — вполне.
За пятьдесят два года жизни философия и практика личной защиты от грязи внешнего мира отточились до совершенства. Галера, доставившая французского посла при Святейшем престоле из порта Пескара в Венецию, была маленькой копией человечьего мира. В темном трюме мерзость и копошение крыс, на нижней палубе потные, сквернословящие гребцы, но в парадной каюте ни соринки, через открытые окна задувает свежий бриз, и открывающийся вид на лагуну чарующе прекрасен.
