Это, конечно, очень красивый мотив, но не то явление, в котором мне хотелось разобраться. На самом-то деле мой приятель никаким евреем не стал. Иврита не знает, иудаизма не исповедует, за жизнью Израиля особенно не следит, чем Суккот отличается от Шавуота представляет себе неотчетливо. В общем, разгадать загадку добровольного «переливания крови» он мне не помог.

А вопрос национальной идентичности для меня именно что загадка. Я всю жизнь наблюдаю всевозможные проявления национализма, и они в лучшем случае приводят меня в недоумение, а чаще всего вызывают неприязнь. Я никогда не мог понять, почему принадлежность к тому или иному этносу может как-то влиять на мое отношение к данной человеческой личности — а для националиста «свои» заведомо лучше «несвоих». Я-то наоборот всегда считал, что паршивый соплеменник намного хуже паршивого иностранца, потому что иностранец далеко, а соплеменник рядом. То, что человек говорит со мной на моем родном языке, для меня куда менее существенно, чем то, что он говорит. Одним словом, я злокачественный космополит, хоть и русский писатель. Впрочем я и в русской литературе прежде всего люблю «общечеловеческую» ветвь: не Достоевского с Лесковым, а Толстого с Чеховым. Говорить и думать: я прежде всего русский (грузин, еврей) представляется мне столь же нелепым, как вешать на себя ярлык или бирку. Вероятно, это следствие того, что я, полугрузин-полуеврей, вырос в русском городе, который не давал мне возможности ощутить себя полностью «своим», то и дело тыкал меня носом в мою «чужесть».

Поэтому феномен сознательного выбора национальной идентичности мне чрезвычайно интересен. Я захотел его препарировать. Долго подбирал идеальный объект для исследования и в конце концов остановился на Василе Вышиванном — австрийском немце, который решил стать украинцем во времена, когда этот выбор не сулил ничего кроме тягот и опасностей.

Это история любви к другой национальности, причем любви очень сильной, даже роковой. Love story, завораживающая меня своей непостижимостью. Человек слабый, хрупкий, изнеженный, отнюдь не герой, проявил какую-то невероятную, самоубийственную твердость и верность во имя чего-то, в моих глазах не особенно важного.

На самом деле, конечно, дело не в национальности. Важно то, что ты сам назначил для себя важным. И храня верность своему выбору (даже если в глазах окружающих это что-то странное), ты сохраняешь верность себе. А уж важнее этого точно ничего нет.

И всё же.

Почему Вильгельм-Франц-Йозеф-Карл Габсбург-Лотарингский решил не только жить, но и умереть украинцем?

ОПЕРАЦИЯ «ЭРЦГЕРЦОГ»

Повесть

Полиглот

После обеда, принесенного из офицерской столовой — борщ, биточки, компот — Степан снова уселся за перевод Аполлинера. Стихотворение никак не давалось, но это одно из самых изысканных наслаждений сего неизысканного мира: подбирать к трудному стихотворению ключ, верней отмычку — да такую, чтоб не сломать тонкую внутреннюю конструкцию и чтобы ларчик раскрылся с волшебным звуком, как музыкальная шкатулка.

В оригинале так:

J’ai cueilli ce brin de bruyère

L’automne est morte souviens-t’en

Nous ne nous verrons plus sur terre

Odeur du temps brin de bruyère

Et souviens-toi que je t’attends

В подстрочном переводе: «Я сорвал этот стебель вереска.\ Осень умерла — помни об этом.\ Мы больше не встретимся на земле.\ Запах времени — стебель вереска.\ И помни, что я тебя жду».

Речь идет о прощании навсегда, печальном и прекрасном. И не просто о прощании — о смерти. Вереск — цветок мертвых, потому что он расцветает в ноябре, в предсмертную пору года.

С утра бился, бился, и всё выходила какая-то слюнявость. Мужественный поэт, которого вскоре тяжело ранят на кровавой войне и которого смерть рано заберет в могилу, получался каким-то жалким нытиком. Интуиция подсказывала, что отмычка в названии цветка.

Bruyère, вереск, по-английски heather, по-польски wzros, по-украински верес, перебирал Степан все известные ему языки. Ответ пришел из немецкого. Erika. Эврика!

Женское имя! Стихотворение нужно сделать женским, и тогда ларчик откроется! А второй трюк — форсировать противопоставление жизни и смерти.

Десять минут спустя первый вариант сложился.

Сорвала я вереск живой,

Ибо осень уже умерла.

Мы не свидимся больше с тобой.

Запах времени, вереск живой…

И ты помни: тебя я ждала.

По-польски должно получиться лучше, чем по-русски. Ведь Аполлинер был поляк, в его душе жила меланхолия сонной культуры, зачарованной смертью. А якою буде видмiчка при перекладi на украiнську мову?²⁷ По привычке он мысленно перешел с языка на язык безо всякого усилия.

Степан Токарчук был человек-хамелеон, он не раз менял цвет и рисунок кожи, чтоб не сожрали хищники, и выжил, выжил, хотя имел несчастье родиться в прóклятые времена и в прóклятом месте. Перед эвакуацией из Львова он встретился на улице со своим старым гимназическим учителем, паном Жецким. Тот рассказал, что из их выпуска, тридцати пяти ребят, четверо погибли в тридцать девятом, шестерых забрали немцы, двоих убили партизаны, а все остальные неизвестно где и неизвестно живы ли. Остался только он, Штефек Токáрчук. А вскоре и его не осталось, ураган выдул из родного города. Вероятно, навсегда.

Если посчитать, сколько раз за недлинную жизнь (господи, ведь двадцать восемь лет всего, а кажется, что сто двадцать восемь) — обстоятельства вынуждали менять кожу, выползать из одной в другую, получится… шесть? Нет, больше, потому что каждая «подсадка» — тоже особая метаморфоза, отдельная маленькая жизнь.

Na gut. По порядку.

Маленький Стецько Токарчýк, який розмовляв з татом і мамою по-українськи, поступил в польскую гимназию, потому что все хорошие школы в городе были польские, и сразу же zechciał zostać polakiem²⁸. Украинцев в классе дразнили, над их языком потешались. Три года спустя никому и в голову бы не пришло, что победитель Мицкевичевской олимпиады львовский гимназист Stefan Tokarczuk не поляк. В университете он учился на отделении французской филологии и уже тогда начал переводить Аполлинера — не только из-за красоты стихов, но и из-за духовного родства. Будущий великий поэт тоже был записан в метрике русским именем Владимир, в юности звался на польский лад Вилхелм-Аполлинарий Костровицкий, а стал французом Гийомом Аполлинером.

Но когда грянула война, двадцатилетний студент не стал повторять ошибку своего кумира, к которому французская кожа приросла насмерть — в буквальном смысле: Аполлинер пошел воевать за Францию и получил осколок в голову. Это не моя война, это польская война, а я родился на свет украинцем, сказал себе Штефан Токáрчук, получив повестку. По повестке он не явился, сменил место жительства и снова стал Степаном Токарчукóм. Выбор был правильный — вскоре Львiв сделался частью Украинской Советской Социалистической Республики, а польский университет имени короля Яна Казимежа превратился в украинский — имени Ивана Франко. Жизнь переменилась. Присмотревшись к ней, Степан быстро освоил нетрудный русский язык, вступил в комсомол, обзавелся новыми друзьями. Они называли его Стёпой или Стёпкой, считали своим парнем в доску, и год спустя он уже был русским — для дипломной работы переводил прогрессивных поэтов французского Народного Фронта на язык Пушкина.

Это, стало быть, жизнь номер три. Русская.

Четвертая наступила, когда накануне защиты диплома началась новая война. Члены университетского комитета ВЛКСМ постановили идти добровольцами, и Степа тоже поднял руку, как все, но в военкомат не пришел, а спрятался на чердаке. Он передумал быть русским. Было ясно, что Вермахт расчехвостит Красную Армию.

Неделю спустя город уже был немецким. Токарчук вгрызся в новый язык так, словно от постижения тонкостей Plusquamperfekt и Konjunktiv зависела жизнь. Да так оно и было — зависела. Не прошло года, а Stefan Tokartschuk уже служил als Übersetzer in der Kommandantur der Stadthauptmannschaft Lemberg²⁹. К сожалению, превратиться в немца было невозможно, этого не позволяли арийские законы. Но в сорок четвертом, когда фронт с востока допятился до города, быть немцем он уже расхотел — появилась новая, блистательная мечта: стать канадцем. Там, за океаном, в тихой, далекой стране много бывших украинцев.