— Никто этого и не требует. Ты спустишь флаг Фиуме и поднимешь флаг Италии. Тебе дадут возможность завершить эпопею Фиуме достойно и с почетом. Ты объявишь, что честь нации спасена. Фиуме не стал частью другого государства. Италия встретит тебя как триумфатора. Есть, правда, одно условие: ты навсегда уйдешь из политики и откажешься от публичных деклараций. Но зачем после этой грандиозной саги великому Д’Аннунцио политика? Она грязь и ад, а мы с тобой будем обитать в раю, вдали от мерзостей.

— Да как я брошу моих братьев-легионеров?!

— Генерал обещал им всем амнистию.

Заколебался. Но тряхнул головой:

— Нет. Невозможно. Это будет выглядеть капитуляцией.

— Мы потребуем от Кавильи, чтобы ты остался в Фиуме еще на две, даже на три недели. Ты устроишь парад победы. Я с генералом договорюсь.

Луиза не сомневалась, что командующий согласится. С огромным облечением.

— Парад победы? — оживился Габриэле. — Ну конечно! Это и есть великая победа! Победа духа! Я создал республику, которой не нужна территория. Се держава, основанная в умах и сердцах. Остаток жизни я буду славить эту викторию! Я создам ей мемориал и буду его хранителем! Я нареку его Витториале!

— А я помогу тебе превратить это святилище в рай, — подхватила Луиза.

Она закрыла глаза, чтобы возблагодарить бога за исполнение молений, но не успела.

Дверь распахнулась. Ворвался Гвидо Келлер. Борода растрепана, на груди крест-накрест пулеметные ленты.

— Мои ребята во дворе. Едем! По дороге соберем всех «ардити». И не только их. Если ты отправишься по воинским частям выступать перед легионерами, за тобой пойдут многие. Только произноси речи покороче. Времени мало…

Черные глаза уставились на Луизу. Пальцы вцепились в рукоятку висевшего на поясе кинжала.

Луиза решила, что в такой момент быть дамой необязательно.

— Катись отсюда, некрофил. Уноси свою эрекцию, — кивнула она на кинжал. — Сношение со смертью отменяется.

— Неужели ты позволил этой змее оплести тебя?! — ощерился Келлер.

— Есть волшебница могущественней и прекрасней Смерти. Ее имя — Виктория, — величественно молвил Габриэле. — Наши враги признали нашу победу. Ступай и объяви об этом своим людям. Да здравствует Италия! Да здравствует жизнь!

— Гадина! Ты всё испортила! Будь проклята! — Келлер испепелил Луизу бешеным взглядом. Сорвал с ремешка кинжал, швырнул ей под ноги и, свершив сей акт символической самокастрации (насмешливо подумала Луиза), пнул сапогом дверной косяк, вышел вон.

Она подошла к Габриэле, положила Ему руки на плечи, поцеловала окровавленный лоб.

— Последняя глава твоей биографии будет не трагической, а счастливой. И ты не напишешь ее. Ты ее проживешь. Всё будет очень, очень хорошо.

И ever after всё было очень, очень хорошо. Вместо эпоса с трагической развязкой получилась сказка с хэппи-эндом.

Габриэле и его спасительница жили долго и счастливо. Луиза увезла Барда на берег волшебного озера Гарда, построила там парадиз и опекала своего стареющего ребенка до самой смерти, которая пришла еще совсем нескоро.

Я был там, на диковинной вилле Витториале, похожей на осуществившуюся мечту дитяти о рае: всюду игрушки и финтифлюшки, куклы и солдатики, машинки и картинки. От Луизы Баккара ничего материального не осталось, но само это фантасмагорическое жилище является материализацией ее мечты о любящей женщине и Мастере. Просто одному Мастеру грезится «дом, увитый плющом», другому — вилла Витториале. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.

Самое интересное в придуманной мною истории то, что все ее персонажи, вплоть до эпизодических, подлинные. И в жизни они были еще колоритнее, чем я их изобразил. Габриэле Д’Аннунцио притягивал к себе ярких людей. Посмотрите на их лица.

Ну, как выглядел поэт, вы знаете. Он обожал позировать перед фотокамерой.

Вот Луиза Баккара:

Это «фиумский самурай» Харукити Симои:

А это блистательный полоумный Гвидо Келлер (с подстриженной бородой, обычно она была длиннее):

Келлер через несколько лет расшибется на машине — слишком быстро ездил и не соблюдал правил.

И все-таки из жизни Габриэле Д’Аннунцио получилась хорошая книга. Как это всегда бывает с хорошими книгами, каждый вычитывает в ней что-то свое. Для меня она про то, что литератору нельзя заигрываться с литературой, нельзя пить из копытца — козленочком станешь. Если рядом не окажется сестрицы Аленушки.

КОРРОЗИЯ ДУШИ

Есть еще одна опасность, подстерегающая не только литератора, но всякого заслуженно чтимого, находящегося на виду, прожившего во всех отношениях достойную жизнь человека, когда душа старясь устает, ослабевает, жаждет покоя, размягчается. И тут вдруг наступают времена, требующие твердости. А они, увы, наступают часто, особенно в исторически проблемных странах вроде России.

Меня всегда пугала одна очень некрасивая метаморфоза, к которой писателя или поэта подталкивает не импозантный Демон, а уродливый Мелкий Бес, бес малодушия. Он делает большую душу маленькой, разъедает ее изнутри. И что самое скверное — ты проделываешь эту паршивую работу сам, добровольно.

У меня было эссе, которое называлось «Испортить себе некролог». «Это когда какой-то известный человек живет достойным образом, обзаводится почтенной репутацией, а потом вдруг совершает нечто такое, после чего относиться по-прежнему к нему уже не получается. И все говорят: «Да, конечно, стыд и срам. Но зато какой он был раньше…, — пишу я. — С этой опасностью чаще всего сталкиваются художники, которым не повезло посетить сей мир в его минуты роковые. Наверное, самый хрестоматийный и ужасно грустный пример испорченного некролога — Алексей Максимович Горький… Если бы Алексей Максимович умер десятью годами раньше, в эмиграции, он остался бы в нашей памяти как одна из самых светлых фигур русской культуры. Но финал его жизни был так жалок, что перечеркнул все былые заслуги. Поездка на Соловки посмотреть на перевоспитание зеков; восторженный отчет об этой поездке; «Если враг не сдается — его уничтожают»; особняк Рябушинского; Нижний Новгород, переименованный в город Горький при живом Горьком… Господи, до чего же всё это стыдно».

Но казус Горького действительно хрестоматиен — подробно изучен, задокументирован, многократно описан. Да и жернова, в которые угодил Алексей Максимович, были очень уж тяжелы и безжалостны. Вернувшись на родину, Горький попал в западню, в золотую клетку, а его семья фактически превратилась в заложников.

Поэтому более интересным (и тревожным) с психологической точки зрения мне представляется казус Василия Жуковского, который находился в несравненно менее жесткой ситуации и всё же основательно подпортил свой некролог. К тому же эта поздняя метаморфоза известна главным образом литературоведам, на уровне массовой культуры она репутацию поэта почти не омрачила. Да и, в отличие от горьковского перерождения, никакого общественно-политического значения не имела. Это была драма камерная, личного масштаба. Но в той системе координат, которую я для себя выработал, «вид со стороны» не столь уж важен, все главные события и превращения происходят в твоей внутренней вселенной (см. начало книги, про главный выбор). Поэтому нравственная коррозия благороднейшего Василия Андреевича меня нервирует сильнее, чем превращение «гордого сокола» Алексея Максимовича в ползучего ужа.

Ну и, конечно, мне как автору на руку «недоисследованность» внутренних мотивов Жуковского. Она дает мне возможность реконструировать и беллетризировать психологию персонажа. В моем нынешнем возрасте, в очередные «мира минуты роковые», мне нетрудно представить себя 66-летним Василием Жуковским в 1849 году. И заглянуть туда, куда заглядывать страшно.