Маргарета слушала эти рассуждения завороженно. Она думала не о 1939 годе, а о том, какая же она счастливая.

Как потом жили супруги Фелленберги и как работала их замечательная Хофвильская школа, девять лет спустя описал в журнале «Вестник Европы» русский путешественник Василий Андреевич Жуковский.

«Господин Фелленберг имеет не более тридцати четырех лет от роду; госпожа Фелленберг считает себе двадцать восемь: я бы этому не поверил — она кормит восьмого ребенка… Господин и госпожа Фелленберг ведут такую мирную, патриархальную жизнь, что все находящиеся в доме их почитаются принадлежащими к одному семейству… В четыре часа поутру звонит колокол. Господин Фелленберг встает и с ним все домашние. Он идет прямо в большую горницу, находящуюся на той половине западного флигеля, на которой живут работники. Здесь собираются его семейство, его служители и работники. Он читает вслух молитву, в которой просит Бога благословить работы начинающегося дня, быть помощником трудолюбивых, освятить желания и мысли; потом назначает каждому его дневную должность. Деятельность сего человека невероятна; он видит всё и сам присутствует повсюду. На кровле его дома сделана восьмиугольная башня, с бельведера которой можно окинуть одним взглядом все владения Гофвиля. Отсюда господин Фелленберг наблюдает за всеми движениями своих работников, и часто слышится слуховая труба его, в которую он говорит: такой-то, ты ленишься, или ты делаешь не то. Итак, и в самые немногие минуты, в которые этот неутомимый человек бывает ими невидим, они воображают себя в его присутствии: он кажется им Провидением, всезнающим, хотя сокрытым.

…Я сказал вам одно только слово о госпоже Фелленберг. Вы видели ее на минуту с грудным младенцем. Эта необыкновенная женщина могла бы служить примером для всех матерей семейства: она с такою же деятельностью печется о внутреннем порядке дома, с какою супруг ее наблюдает за всеми работами земледелия. Она встречается вашим глазам везде; но вы не должны показывать, что ее замечаете: без этого условия, при беспрестанном приливе любопытных, посещающих Гофвиль, госпожа Фелленберг очень скоро сделалась бы жертвою пустых обрядов учтивости; и сам почтенный супруг ее не избежал бы такого же мучения, когда бы не имел чичерониев, взятых им из числа воспитанников».

Так выглядит Хофвильская школа сегодня (она по-прежнему существует).

Я сделал этот снимок в день, когда свернул с трассы и начал придумывать рассказ.

ТЕЛЕСНЫЕ ОКОВЫ

Первые две метаморфозы были сугубо духовными, касающимися отношений личности с миром и с обществом. Две следующие будут в точности овидиевскими: мне, как и Публию, тоже хочется рассказать про тела, обретшие новую сущность.

Ведь существа «Человек» на самом деле в природе нет. Поэтому его, например, невозможно нарисовать. Если ребенку дают такое задание, он нарисует или мужчину, или женщину. Сейчас, во времена увлечения всяческой diversity энтузиасты этого тренда насчитывают десятки гендеров (мне больше всего нравится «эгогендер» — пол, к которому принадлежишь только ты, и других представителей на свете нету), но даже в сверхпередовой и гендер-раскованной Швеции 97 % людей идентифицируют себя либо как män, либо как kvinnor, а уж в прежние времена никаких иных вариантов просто не имелось. При этом мужчины и женщины почти во все эпохи и почти повсеместно находились в неравном положении. Вплоть до прошлого столетия патриархально-мизогинный социум навязывал женщинам не просто подчиненное, но еще и очень скучное существование, особенно невыносимое для людей с талантом, или с любовью к приключениям, или просто с живым умом. Поэтому самые смелые индивидуумы женского пола иногда выдавали себя за мужчин и, бывало, достигали на «иногендерном» поприще впечатляющих успехов. История «папессы Иоанны», которая, обманув всех, стала римским понтификом, скорее всего апокрифична, но героиня наполеоновских войн Надежда Дурова, несколько лет скрывавшая свой пол под гусарским мундиром, была на самом деле, а англичанку Миранду Бэрри, которая под именем «доктора Бэрри» сделала блестящую карьеру и стала генералом медицинской службы, разоблачили лишь посмертно.

Но меня больше интересуют не виртуозы переодевания и наклеивания усов, а люди, которые безо всяких маскарадов сумели разорвать гендерные цепи и прожить свою жизнь так, как им хотелось: в женском обличье, но по-мужски, намного опережая время.

Я перебрал несколько таких судеб и остановился на одной, которая была богата не драматическими событиями, а духовными поисками. Кроме того об истинных мыслях и переживаниях этой удивительной женщины мы можем лишь догадываться — перед смертью она, как и мой швейцарский мсье Гурон, тоже завещала сжечь все свои записи. Так что внутренний мир Елены Лукреции Корнаро (1646–1684) я могу реконструировать по собственному усмотрению.

Я стоял в Венеции перед дворцом Корнаро, где висит мемориальная доска, и пытался представить девочку, которая здесь росла и каждый день смотрела в окно на Большой канал.

Или она предпочитала смотреть в узкий, темный переулок Калле-Корнер, чтобы шум и краски суетного мира не рассеивали работу ума? Как многие дворцы Гранд-канала, этот палаццо узок фасадом, обращенным к воде, и длинен своей непарадной частью — окна большинства покоев глядят на темные стены соседних домов. Отличный фон для работы воображения, рисуй по такому холсту что захочешь.

В этом переулке я мою Елену и увидел — как только сделал снимок.

Ей одиннадцать лет, домашние зовут ее Ленучча. Она только что вышла из дверей (вон там, слева) и движется нам навстречу. За спиной у нас причал, там пришвартована нарядная гондола, украшенная сине-желтым флагом рода Корнаро.

SANGUIS HOMINI

Рассказ

1. Кровь жизни

Как обычно, маменьку пришлось ждать. Папа с его всегдашней нетерпеливостью спрыгнул в гондолу первым, подхватил Ленуччу за талию, усадил на подушки и тоже сел, картинно подбоченившись. Знал, что на патриция Корнаро, президента Финансовой палаты Республики, глазеют и с набережной, и с воды. Для того и держал сверкающую позолотой гондолу с алым балдахином, а наряжался с роскошной небрежностью: сафьяновые башмаки продуманно запылены, жемчужный камзол нараспашку — чтоб под ним было видно парчовую maglia. Он и Ленуччу хотел разрядить как куклу, в шелка и левантийский бархат, еле-еле убедила его, что являться в божий монастырь щеголихой неуместно.

Маменька наверняка задержалась в антикамере, там у самых дверей висит большое зеркало. Перед выходом она всегда себя осматривает и хорошо еще, если всего лишь поправит прическу, а может вернуться в гардеробную, чтоб одеться как-то иначе, и тогда ожидание затянется надолго. Маммина выросла в бедности, с одним-единственным платьишком, поэтому она никогда не насыщалась нарядами. Это, прочитала Ленучча в «Corpus Juris Canonici»¹⁷, называется «суетное любование» и почитается у отцов церкви грехом третьей категории, из нетяжких, искупается двадцатикратным чтением «Господи, согрешихом». Епитимью за маменьку всегда выполняла Ленучча, что допускается каноном, когда грешник по уважительной причине не может произнести святые слова сам. Маммина не умеет читать и не способна к заучиванию наизусть, а это причина уважительная.

— Ах, совсем не так думал я отметить твое одиннадцатилетие, — сказал Джанбаттиста, нежно глядя на свою худенькую, прозрачноликую дочку, в черном платье казавшуюся еще бледней обычного. — Я бы устроил великолепное празднество, пригласил бы всю «Золотую книгу». Ты прочла бы стихи на пяти языках, потом сыграла бы на клавикордах и спела ту чудесную кантату, что сочинила на Святую Пасху, и все увидели бы, какое чудо подрастает в доме Корнаро. А потом я закатил бы пир с речами и тостами. И назавтра о моем маленьком сокровище говорила бы вся Венеция.