Девочка, содрогнувшись, тихо ответила:

— Вы сделали мне прекрасный подарок, самый лучший подарок — тот, о котором я мечтала. Я очень, очень благодарна за это, батюшка.

Подарок, который выпросила для себя именинница, был необычным: провести лето в монастырском уединении, где ничто не будет отвлекать от занятий. Учителя будут приходить к высокородной ученице не в палаццо, а в божью обитель.

Прибежала Джина, маменькина камеристка, передала, чтоб отправлялись без госпожи. Она решила переодеться во всё палевое — этот цвет больше соответствует настроению дня. Синьора доберется до монастыря на собственной гондоле. У маменьки лодка была меньше, чем папенькина, но еще нарядней, с ажурной башенкой.

Синьор Корнаро махнул рукой, крикнул зычным голосом, каким некогда отдавал команды с капитанского мостика:

— Отчаливай!

Кормщик оттолкнулся от причала, длинное весло заскрипело в уключине-форколе, герольд на носу приложил к губам тромпету и принялся трубить: дорогу его милости синьору президенту!

Доплыли до угла, повернули на Сан-Луку, потом еще раз и еще. Монастырь Святой Магдалины располагался на отшибе, за Арсеналом. Дойти пешком до него было бы быстрей, чем описывать зигзаги по каналам, но Джанбаттиста хотел привезти свою драгоценную Ленуччу торжественно, чтобы аббатиса поняла, как ей повезло: из полусотни венецианских монастырей семья Корнаро выбрала именно этот, маленький и ничем не знаменитый. На самом деле по просьбе барышни обиталище выбрал Бог. Из вазы со свернутыми бумажками (на каждой название) вытянулась обитель, о которой в палаццо никто раньше не слыхивал.

— По крайней мере штукатурка не облуплена. Ну, поглядим, что внутри. Если грязно и убого, я свою дочь здесь не оставлю, — проворчал Джанбаттиста, когда лодка остановилась у каменных ступенек. Они поднялись к небольшой площадке, врезанной прямо в глухую стену. Калитка открылась навстречу.

— Ждем, ждем вашу милость, — прошелестел тихий голос.

Джанбаттиста довольно хмыкнул. Судя по блеснувшему в полумраке большому эмалевому кресту, встречать высоких гостей вышла сама настоятельница.

За стеной оказался немаленький сад — по венецианским понятиям изрядная роскошь. Там даже журчал фонтан. Двери келий выходили в галерею и были отделены друг от друга розовыми кустами. Ныне, в самом начале июня, ветки алели, желтели, белели, пунцовели распустившимися бутонами, от аромата воздух был сладок и маслен.

— Я приготовила для синьорины самый уединенный покой, вон в том углу, — объясняла мать Эмилиана, кланяясь на каждом шагу. Из-за этого ее лицо почти все время было опущено, а когда ненадолго поднималось, оказывалось, что опущены глаза — лишь темнели тени под длинными ресницами. — Устав нашей обители предписывает никогда не запирать двери, и многие благочестивые женщины приходят помолиться Святой Магдалине даже в ночное время, поэтому я рассудила, что так синьорине будет спокойнее. Это большая честь для нас, и я желаю, чтобы вы, благородный господин, остались всем довольны.

Келья синьора Корнаро приятно удивила. Не унылая каменная щель, а весьма уютная комната, с недурной кроватью и даже ковром на полу. У окна уже стояли доставленные из палаццо клавикорды, письменный стол с полкой, на ней — Ленуччины книги.

— Промысел Божий выбрал неплохое место, — признал Джанбаттиста. — Вот вам. Если не разочаруете меня, получите еще.

Плата была внесена заранее, но он бросил аббатисе еще и кошель, звякнувший золотом. Та поклонилась.

А Ленучча впала в грех уныния. Совсем не того ждала она от монастырского житья. Какая может быть аскеза, какое очищение, если здесь мягкая перина, и ковер, и канделябры сияющей бронзы! В чем умысел Всевышнего? Почему из всех святых мест Он избрал для рабы Своей именно это? Неужто в знак того, что не одобряет ее духовного поиска, а желает удерживать в тенетах постылой пышности?

Но на волю Божью не ропщут, и Ленучча смирилась.

— Ну что, начинаем праздновать? — спросил Джанбаттиста, усаживаясь на резную скамью, тоже привезенную из дому — специально для зрителей. — Садитесь рядом, матушка. Дочь у меня не похожа на других девочек. В свой день рождения она будет угощаться не сладостями, а науками — таково ее желание. Сейчас вы узрите чудо Божье, готовьтесь. Здесь ли уже отец Джузеппе?

— Падре пришел еще утром, расставил книги, приготовил письменные принадлежности и поведал мне о несказанной учености синьорины Елены, — ответила аббатисса, ее быстрый взгляд всего на мгновение блеснул из-под ресниц, устремленный на девочку, и снова погас. — Потом выразил желание посидеть в саду и задремал. Учитывая преклонный возраст святого отца, я не стала его будить, однако, если вашей милости угодно его позвать…

— Конечно угодно! Старик столько готовился к этому дню. Пошлите за ним.

Ленучча жалостливо вздохнула. Ее любимый учитель всё больше сдавал. Иногда он ронял подбородок на грудь прямо посреди толкования аристотелевского трактата или разбора трудного места в «Илиаде», морщинистые веки слипались, и через минуту начинал похрапывать. Девочка тихонько придвигала книгу и продолжала занятие сама. В Библии сказано: «Dies annorum nostrorum in ipsis septuaginta anni si autem multum octoginta anni»¹⁸, и дни отца Джузеппе уже близились ко второму сроку.

Падре Фабрис вошел смущенный, принялся извиняться за оплошность, но Джанбаттиста ласково поднял ладонь: пустое, а Ленучча ободряюще улыбнулась. Она волновалась меньше, чем учитель, даже совсем не волновалась, предстоящий экзамен в присутствии зрителей был долгожданным праздником, жаль только маменька опаздывала. Но ей второй урок будет интересней первого, ведь она не знает языков.

Начал отец Джузеппе с молитвы, потом перешел с церковной латыни на классическую, попросив ученицу перечислить морские владения Серениссимы.

— Истрия, Далматия, Корфу, Крит… — водила Ленучча серебряной указкой по карте. По памяти, не глядя на подписи, стала перечислять все двадцать семь Ионических островов.

Когда назвала Итаку, учитель перешел на древнегреческий:

— «Солнечносветлой» пошто называют Итаку?

Девочка ответила, цитируя Одиссея:

— «В солнечносветлой Итаке живу я; там Нерион, всюду

Видимый с моря, подъемлет вершину лесистую; много

Там и других островов недалеких один от другого».

Джанбаттиста не знал греческий, но кивал в такт гекзаметру.

— Это на каком, на испанском? — спросила мать Эмилиана, подавив зевок.

— На древнем греческом. Елена — единственная средь венецианок, кто им владеет. Но испанский она тоже знает, — горделиво сказал синьор Корнаро. — И французский. А сегодня начнет учить еще и древнееврейский — попросила такой подарок на день рождения, представляете? Я нанял самого ученого из венецианских раввинов, заплатил жадному иудею сто цехинов задатка.

— Матерь Божья! — воскликнула аббатисса. Сумма впечатлила ее больше, чем ученость маленькой патрицианки.

— Cuéntame la historia de la familia Cornaro¹⁹, — блеснул знанием испанского Джанбаттиста. Это был единственный иностранный язык, на котором он с грехом пополам мог изъясняться.

Кивнув, Ленучча начала со Сципиона, консула римского, потом двинулась от столетия к столетию, стараясь не пропустить никого из пап, дожей и кардиналов.

— А назови самую прославленную женщину нашего рода, — попросил отец.

Девочка наморщила лоб. Мысленно перебрала всех патрицианок, догаресс, матрон.

— Наверное, Корнелия, мать благородных Гракхов…

— Нет! — воскликнул Джанбаттиста. — Конечно же Катерина королева Кипрская! Вот истинно великая женская судьба! Тебе уготована такая же, мое сокровище. В четырнадцать лет она стала невестой короля, а в девятнадцать, овдовев, правительницей Кипра. Верная дочь Венеции, она преподнесла свое королевство в дар Республике и тем навеки прославила свое имя. Вот к какой доле я тебя готовлю, доченька. Я найду для тебя жениха, который вознесет тебя на высоту, достойную твоих блистательных дарований, а ты с твоим острым умом сделаешь супруга великим и будешь направлять его своей мудростью. Благодаря тебе имя Корнаро воссияет еще ярче! О, моя драгоценность, у меня связаны с тобой большие планы!