Ленучча съежилась, ничего не ответила. Четырнадцать лет — это когда еще будет, утешила она себя. И Бог добр, Он меня защитит. А не защитит — так даст сил защитить себя самой, это еще лучше.

Вторым уроком была музыка. Пришла учительница, органистка церкви Святого Луки, где пастырствовал падре Джузеппе. С Ленуччей они были приятельницы, несмотря на разницу в возрасте, но при господине Далена называла ученицу «благородной госпожой».

Как раз прибыла и матушка, в палевом платье и малиновой шали такая же сияющая и благоуханная, как июньский полдень. Ленучча лишь сейчас догадалась, что маммина нарочно пропустила первый урок — не любит скучного. Иное дело — музыка. Зато под звуки сначала клавикордов, потом флейты, скрипки, арфы заклевал носом Джанбаттиста, ценивший лишь громкую музыку, а мать Эмилиана, сославшись на неотложное дело, тихо удалилась.

В такт медленной сонате матушка кивала, на сарабанде ритмично щелкала пальцами, слова чувствительной канцоны подхватила, а под задорное рондо поднялась и с тяжеловатой грацией проделала несколько па. От стука каблуков пробудился Джанбаттиста, залюбовался своей пышной супругой. Он любил повторять, что, взяв в жены простолюдинку, а не жеманную патрицианку, поступил мудро. От Дзанетты Корнаро исходили радость и свет, ее советы были просты и верны, сила духа несокрушима, утроба плодоносна. Есть пословица: муж — древо, жена — плющ. В семье Корнаро было наоборот.

— Теперь перерыв, — объявила Дзанетта, когда дочка закончила играть на арфе. — У меня в гондоле корзина с угощением. На случай если вдруг ты захочешь отметить день рождения по-людски. Там только что испеченные фугассы и дзалети, турецкий лукум, французский шоколяд, засахаренные фиги.

Сказано было без особенной надежды. Синьора Корнаро хорошо знала свою Ленуччу, непонятно в кого выросшую такой мимозой. Отец — ценитель земных радостей, мать — их производительница, все остальные дети румяны и обжорливы, а эта бледная немочь кормится святым духом, от всякой еды воротит нос. Дзанетта свою младшую очень жалела и потому любила больше всех. У щедрых душ любовь питается жалостью.

Знала свою мать и Ленучча.

— Я собираюсь к причастию, сегодня ведь Праздник Тела и Крови Христовых, но мне будет приятно посмотреть, как угощаетесь вы.

— Джанино, поди принеси корзину, накрытую белой салфеткой, — велела Дзанетта мужу. — И там под скамьей еще бутылка, ее тоже не забудь.

Когда синьор Корнаро вышел, девочка спросила:

— А какую женскую долю считаете самой лучшей вы, маменька? Батюшка хочет сделать из меня…

— Катерину королеву Кипрскую, — кивнув, перебила мать. — Знаю, знаю, все уши прожужжал. Какая ты у нас особенная и какие великие он строит на тебя планы. Не слушай его. И вообще мужчин не слушай. Я как раз собиралась поговорить с тобой, как со взрослой. В одиннадцать лет у меня начались месячные, и у тебя скоро начнутся, я по прыщикам вижу. Про то, что надо делать, когда потечет, я тебе рассказывала, но еще не говорила о главном. Ты почувствуешь себя девушкой. В голове у тебя зашевелятся мысли… Нет, — поправилась Дзанетта, — мысли-то у тебя шевелятся и даже подпрыгивают сызмальства, но теперь еще пробудится и сердце. — При этих словах она положила ладонь почему-то не на грудь, а на живот. — Это тебе захочется счастья. Давай я тебе объясню, что такое женское счастье. Мне-то никто про него не рассказывал, сама до всего дошла. Садись рядом.

Она обняла дочь за худенькое плечо, отвела с бледного лба вьющиеся локоны, вздохнула.

— Ничего, бог даст еще нагуляешь мяса. Я тоже до четырнадцати худышка была, потом выправилась. Хотя есть мужчины, которые и тоненьких любят. Между прочим, это хороший признак. С таким мужем не придется нянькаться, он сам будет опекать жену, как дочку.

— Почему вы все время говорите про мужчин? — спросила Ленучча. — Ведь я спрашиваю не про них, а про женщин.

— Женское счастье — найти себе правильного мужчину, — убежденно молвила мать. — Это так же непросто, как выбрать хорошего жеребенка в табуне. Тут нужен ум и опыт. Ума тебе не занимать, а опыт имеется у меня. Помогу, подскажу, уберегу от ошибки. Правильно выбрать, правильно выдрессировать, правильно оседлать — и потом поскачешь по жизни, как по гладкой дороге, с ветерком да звоном подков. А самое худшее, что может с женщиной произойти — это если думала, что садишься на скакуна, но это оказался мул или даже осел. Так потом и протрясешься до могилы под вопли «иа-иа»… Тс-с-с, мой скакун возвращается, — перешла она на шепот и подмигнула.

К двери приближались шаги, возвращался батюшка с корзиной.

Ленучча хмурила лоб, осмысляла услышанное. Ездить верхом она не любила, предпочитала ходить на своих двоих. Потому что когда сидишь в седле, надо править лошадью и ни на чем интересном не сосредоточишься, а когда шагаешь по набережной или по полям, в загородном поместье, мысль летает высоко и привольно.

Пополудни пришел новый учитель. Девочка ждала этой встречи с радостью и трепетом. Про раввина Самуэля Абоаба она услышала, верней подслушала, когда батюшка разговаривал на празднике Ла Сенса с двумя господами из Большого Совета: что абветдин (это вроде епископа) венецианского Гетто не только мудро управляет своей беспокойной общиной, но и поразил членов Академии своими познаниями в каноническом праве и метафизической схоластике, чего, согласитесь, от еврея никак не ждешь.

На еврейском языке говорили Иисус и апостолы, царь Давид, пророк Моисей. Скорее всего и праматерь всех людей Ева уговаривала Адама вкусить Плод Познания по-еврейски! А сколько древних книг, недоступных обычному читателю, написаны затейливыми еврейскими письменами! Говорят, там сокрыты тайны, которыми самый древний в мире народ не желает делиться с иноверцами.

Батюшка ни в чем не мог отказать любимой дочери. Он долго уговаривал ученого раввина, и тот сердито отказывался — зачем ему тратить время на девочку, да еще гойку, но неслыханно щедрый взнос в казну главной синагоги смягчил сердце синьора Абоаба. Он согласился, но с условием: даст один урок и продолжит занятия, лишь если сочтет ученицу способной. Потому-то радость Ленуччи была с трепетом.

Родители уже ушли. После праздничной трапезы, к которой Ленучча не прикоснулась, матушка сказала, что монастырские стены ее давят, а на евреев она лучше полюбуется на городском базаре, и увезла батюшку домой. Оно и к лучшему, не будут отвлекать от занятия, которое на самом деле станет трудным экзаменом. Раввин, конечно, настроен против ученицы. Наверняка представляет себе избалованную ломаку, которой пришел в голову каприз поучиться экзотическому наречию, и с большим облегчением объявит: тратить время на такую дурочку я не стану. Поэтому Ленучча подготовилась как следует.

Она воображала сурового седобородого старика — как праотец Авраам с картины Караваджо, но Самуэль Абоаб оказался нестар, борода у него была рыжая, движения быстрые, взгляд острый. Лишь насчет сердитости не ошиблась. Когда девочка встала, учтиво поклонилась и самым что ни на есть почтительным тоном произнесла тщательно продуманное приветствие: «Это такая честь для меня, падре Самуэль», густые брови недовольно сдвинулись, скрипучий голос раздраженно пробурчал:

— Не «Самуэль», а «Шальма»! И какой я тебе «падре»? У меня, слава Богу, есть собственные дочери, мне чужих не нужно. Называй меня «равви», это означает «учитель».

— Умоляю вас простить меня! Я думала, что так могут обращаться к вашей милости только еврейки — прочитала об этом в «Наставлении» Баруха Беневентского. А что такое «равви», или «раббан» я, конечно, знаю. Самым первым раббаном считают Иоханана бен Заккая, возглавлявшего Синедрион после разрушения Второго Храма.

Отделаться от меня, синьор Самуэль, то есть равви Шальма, будет непросто, подумала Ленучча.

Густые брови опять задвигались: одна поползла вверх, другая опустилась.

— Нахваталась где-то по верхам, — проворчал под нос раввин и бухнул на стол небольшой, но толстый фолиант в кожаном переплете. — Мне от учеников потребна не начитанность, а острота ума. Проверяю я ее вот как. Это собрание хид, талмудических загадок. Открываю первую попавшуюся страницу, наугад тыкаю пальцем, зачитываю. Если мальчик дает верный ответ, беру в мой хедер. Нет — до свидания. Интересно будет посмотреть, как…