— Сэр, вместо денег я прошу вас отдать мне девушку. Донату. Умберто потерял контроль над дочерью, и она нанесла мне ущерб. Поэтому должна заплатить за свои грехи.

Дело в том, что Анджело головорез и садист. Если он на вашей стороне, у вас есть могущественный союзник. Но стоит его подвести или перейти ему дорогу, даже непреднамеренно, и он с ликованием разорвет вас на куски, оторвет крылья, как бабочке.

Он задумывается и кивает.

— Если я отдам ее тебе, наказание должно быть публичным, — сообщает он. — Ее нужно вывалять грязи. Сделать из нее шлюху, — его толстые губы растягиваются в улыбке, что глаз почти не видно.

Теплый свет озаряет меня изнутри, и я становлюсь твердым от одной мысли об этом. Публичное наказание? Да, с этим я точно справлюсь.

— Спасибо, сэр. Я вас не подведу.

Когда мы возвращаемся в конференц-зал, и Анджело объявляет новость, Умберто воспринимает ее не очень хорошо. А когда Анджело сообщает, что он не только заплатит мне полмиллиона долларов и миллион братьям Калибри, но и сегодня к шести вечера доставит дочь в мой бар и передаст мне, Умберто становится бледным как полотно.

— Пожалуйста, сэр, — умоляет Умберто, — моя дочь всегда была хорошей девочкой. Скромная, верная, воспитанная, гордость Синдиката. Она совершила одну очень глупую ошибку, она глубоко раскаивается, и я очень сурово накажу ее.

— Она больше не твоя, чтобы ты мог наказывать, — Анджело встает, его бледно-голубые глаза злобно сверкают, а толстые грубые губы кривятся в едва скрываемом ликовании. — Шесть вечера, — он направляется к двери, не оглядываясь. Его люди следуют за ним.

Умберто ждет, пока за ними закроется дверь, прежде чем обрушить свой гнев на меня.

— Ты, маленький жополиз, ублюдок! Это ты все как-то подстроил, да? Ты всегда имел виды на мою Донату!

Нет, я ничего не подстраивал, но теперь, когда он упомянул об этом... Если бы я знал, как удачно все сложится, то обязательно приложил бы к этому руку.

Просто вежливо улыбаюсь ему: — Не заставляй ее собирать чемоданы. Я подберу для нее новый гардероб, более соответствующий ее новому положению в жизни, — он всегда одевал ее как монахиню, облекая ее прекрасное тело несколькими слоями одежды. Сегодня это закончится.

— Я скорее перережу тебе глотку, чем позволю тебе своими contadino (Прим: — крестьянскими) пальцами прикоснуться к моему ангелу! — ревет Умберто и бросается на меня через стол. Он только что назвал меня крестьянином.

Клаудио и Рокко вскакивают и, сжимая кулаки, устремляются навстречу угрозе.

И тут из динамика в углу комнаты раздается громкий голос. Тиберио Калибри. Очевидно, он тайком слушал весь разговор из своего офиса в Милане, где сейчас находится в «отпуске», потому что здесь, в США, для него стало слишком жарко. Он в отпуске уже полтора года, после того как прокурор начал расследование его деятельности.

То, что он заграницей, — одна из причин, по которой я не тороплюсь с реализацией своих планов. Это также означает, что Анджело исполняет обязанности Капо.

Но в то же время Тиберио по-прежнему нравится считать себя главным в Чикаго, и брат потакает ему.

— Умберто Розетти, ты только что проявил неуважение к авторитету моего брата, — его голос заставляет Умберто взвизгнуть.

— Сэр, мне очень жаль! Но моя дочь, сэр, пожалуйста!

— Решение принято. И из-за твоего неуважения сроки сдвигаются. Ты доставишь дочь в бар Диего через полтора часа, или я перережу ей глотку. И твоей жене, для пущей убедительности, а ты будешь наблюдать. Диего сделает это за меня. Ты не будешь угрожать Диего или его помощникам, и с этого момента Диего отчитывается перед моим братом, а не перед тобой.

Лицо Умберто становится призрачно-белым. Его рот открывается и закрывается, как у рыбы, выброшенной на палубу и испускающей последние вдохи. Я только что значительно продвинулся в престиже и власти. Подчиняясь непосредственно Анджело, я, по сути, становлюсь на один уровень с Умберто, который также отчитывается перед ним.

— Да, сэр, — задыхается он.

Интересно, задыхался ли мой отец на последнем издыхании так, как сейчас задыхается Умберто? Его страдания доставляют мне огромное удовольствие.

Весело подмигиваю ему, направляясь к двери вместе с Клаудио и Рокко. Он пытается убить меня пылом своего взгляда, но терпит неудачу.

Мы спешим вниз к машине. Нужно быть в баре к моменту доставки моей новой игрушки.

Я пребывала в ступоре отрицания с тех пор, как вчера вечером столкнулась с отцом.

Даже сейчас, даже после того, как сказали, что меня доставят к Диего, как мебель, ужасная реальность нового положения на самом деле еще не обрушилась на меня.

Мы находимся в нескольких минутах езды от бара Capri, который принадлежит Диего. Очевидно, отцу приказали доставить меня лично, чтобы усугубить его унижение. Мне не разрешили попрощаться ни с Маргаритой, ни с братьями. Провели через весь дом и вывели за дверь без сумочки, телефона и одежды. Не уверена, что со мной будет дальше, но знаю, что моя прежняя жизнь закончена. Все надежды и планы на будущее, погасли, как пламя свечи.

Я не вернусь в колледж в сентябре. Никогда не узнаю, какой была бы жизнь замужней женщины вдали от удушающих правил отца, никогда не почувствую вкус свободы, о которой мечтала долгие годы. Я больше не увижу друзей. Вообще-то мы с Сарой должны были встретиться сегодня вечером. Она моя лучшая подруга. Будет ли она скучать по мне? Что ей скажут? Что она подумает, когда я исчезну навсегда?

Вряд ли я когда-нибудь снова переступлю порог собственного дома, дома, где я выросла, дома, где я срывала травы в саду, который разбила моя мама перед смертью. Мы с Маргаритой сажали там зелень каждую весну. Мое прошлое, настоящее и будущее вырвали у меня из рук, и только моя упрямая гордость не дает мне разрыдаться, пока отец на бешеной скорости несется по городу.

Так ли ужасен мой поступок? Я спустилась в подвал за газировкой, потому что внизу есть кладовка. Там увидела избитого до полусмерти молодого парня, рыдающего от ужаса. Он сидел на стуле, стоящем на брезенте. Последствия этого были очевидны и для меня, и для него. Перед ним был стол, заваленный инструментами для пыток.

В нашем мире к женщинам относятся как к маленьким драгоценным статуэткам, которые нужно выставлять напоказ, которыми нужно восхищаться и оберегать, потому что мы настолько хрупкие, что одно только прикосновение может разбить нас вдребезги. Нам говорят быть хорошими, милыми, высоконравственными девочками. Так почему же тогда от меня ожидали, что я буду такой же жесткой и порочной, как эти мужчины Синдиката? Почему они требовали, чтобы я смирилась с тем, что человека собирались замучить до смерти в подвале дома моего отца?

Но я знаю, что лучше не спорить. Не просить. Не умолять. Отец воспитал меня в убеждении, что мы, Розетти, — особая порода, и что попрошайничество ниже нашего достоинства. И за этот урок я ему благодарна. Моя гордость — все, что у меня осталось.

Невидящим взглядом смотрю в пассажирское окно, здания проносятся мимо нас. Правая щека болит от пощечины, которую отвесил мне отец, прежде чем вытащить из дома. Ощущаю привкус крови во рту.

Вчера вечером, когда отец узнал, что я натворила, он сказал, что отправляет меня обратно в Италию, и что я выйду замуж за мужчину, который будет держать меня в узде. Мужчину, который будет достаточно «зрелым», чтобы справиться с такой избалованной девчонкой, как я. Зрелый — еще одно слово, означающее намного старше. Меня охватили паника и печаль при одной только мысли об этом. Но этот новый план... У меня такое чувство, что все будет в миллион раз хуже.

Забавно, но раньше я испытывала к Диего что-то вроде симпатии. В нем всегда было что-то немного пугающее и волнующее. От его движений веяло опасностью, вспыхивавшей вокруг него, как молния. Его льдисто-голубые глаза обжигали своим безразличием, и я притворялась, что целомудренно влюбилась в него, а иногда позволяла себе представлять, как он целует меня, как девушек, которых видела в фильмах у друзей.