Возможно, я смогу справиться с одним из его телохранителей, чтобы выхватить у того оружие, но только в том случае, если у меня будет элемент неожиданности. Который я сейчас упускаю.

— В этом не было ничего обычного. Ты надрала ему задницу, — его губы растягиваются в улыбке, и тепло восхищения в его голосе согревает все мое тело.

— Спасибо, — не знаю, что еще сказать, но действительно чувствую маленький проблеск надежды. Если бы я могла ему понравиться, если бы он испытывал ко мне нечто большее, чем просто похоть...

Он бросает взгляд на часы.

— Ладно, на сегодня ты закончила, — прослеживаю за его взглядом и, к своему удивлению, понимаю, что уже час ночи.

— Раздевайся, — добавляет он. Прикусываю губу, но через пару секунд подчиняюсь и неохотно снимаю рубашку. Внезапно оказываюсь прижатой к стене, и он удерживает мои запястья над головой. Свободной рукой сильно шлепает меня по груди, и я вскрикиваю от неожиданности и боли. Он продолжает шлепать до тех пор, пока не появляется жжение.

Когда он останавливается, по моим щекам текут слезы.

— Я сделала, как ты сказал! — плачу от обиды и ярости. Это несправедливо. Мне ненавистна эта новая жизнь. Я следую правилам, и мне не причиняют вреда. Это кредо, по которому я жила все время.

Это несправедливо.

В его глазах полыхает гнев.

— Ты нарочно медлила. Я знаю, что тебе не нравится быть голой здесь, передо мной, зная, что Клаудио и Рокко могут застукать нас в любой момент. И знаешь что? Вот почему я это делаю. Если ты забыла, тебя наказывают.

Пристально смотрю на него, смаргивая слезы. Кожа на груди горит и ноет, и, что еще хуже, — возбуждение пульсирует между ног. Это так унизительно, что он так на меня влияет. Если бы он снова начал ласкать меня, если бы его пальцы скользнули внутрь и прижались к тому сокровенному местечку, я бы сразу же кончила.

— Когда я отдаю тебе приказ, ты немедленно подчиняешься, иначе это считается неповиновением. Поняла?

— Да, — выдавливаю из себя.

Он опускает мои руки.

— Снимай шорты.

Поспешно вылезаю из шорт, роняя их на пол.

— Теперь подбери свою одежду и отнеси в стиральную машину. Я покажу, где она находится.

Повинуюсь, двигаясь быстро. Гнев пульсирует во мне, и я ничего не могу с ним поделать. Поэтому запихиваю его поглубже, как меня учили, и сохраняю нейтральное выражение лица, когда закидываю одежду в стиральную машину.

Он ведет меня по коридору в маленькую комнату и открывает дверь. Здесь нет окон, а стены сделаны из гладкого бетона. Двухместный матрас и тяжелый деревянный каркас кровати, который, уверена, мне не удастся разобрать. Белый письменный стол, один стул, комод и шкаф.

— Здесь ты будешь спать, — сообщает он.

Смотрю на него в замешательстве.

— Я не буду спать с тобой? — выпаливаю и понимаю, что чувствую слабый укол обиды.

Он шокирует меня, одарив грустной, печальной улыбкой. Затем протягивает руку и гладит меня по щеке так нежно, что хочется плакать. Рука, которая грубо шлепала меня по груди и обжигала задницу, теперь касается легко, как перышко.

— Милая, если я позволю тебе спать со мной, то не смогу удержаться и сделаю с тобой такое, что заставит покраснеть монашку. Так что если ты готова для меня, давай. В противном случае ты останешься здесь.

По крайней мере, он остается верен своему слову и не берет силой. Позволяет мне сохранить последние крупицы достоинства.

— Да, я посплю здесь, спасибо, — стараюсь говорить тихо и уважительно, хотя мои чувства совсем не те. Я зла, мне больно, я напугана, расстроена... внутри меня бушует цунами эмоций, без шансов вырваться наружу.

— Вот это уже больше похоже на правду. Хорошая девочка, — он берет меня за подбородок и наклоняется, чтобы поцеловать. Я должна сопротивляться, должна отвернуться, но вместо этого поднимаю голову и позволяю ему растопить меня поцелуем удивительной сладости. Его язык кружит вокруг моего, нежно исследуя, и я с жадностью отвечаю. Слишком скоро он отстраняется со стоном разочарования.

— Ты должна позволить мне, — хрипло выдыхает он, — я хочу тебя, принцесса. Я так сильно хочу тебя трахнуть.

— Пока решение за мной, этого никогда не произойдет. Я никогда не скажу «да», — голос дрожит, и я заставляю себя сделать шаг назад, хотя каждая клеточка тела взывает к нему.

Его чувственные губы изгибаются в улыбке.

— Жаль, потому что я бы сделал это по-настоящему хорошо. И если ты уйдешь отсюда девственницей, это означает лишь то, что Анджело будет твоим первым.

Ублюдок. Как он мог сказать мне такое?

И с этими жестокими словами, произнесенными добрым, укоряющим тоном, он поворачивается и выходит из комнаты, закрывая за собой дверь. Слышу щелчок замка.

Колени почти подкашиваются, когда я, спотыкаясь, иду по комнате. У меня вдруг начинается клаустрофобия, и мне хочется подбежать к двери, бить по ней, кричать, умолять...

Но я не могу. Все еще цепляюсь за последние остатки гордости.

Поэтому ложусь в постель и чувствую каждый удар сердца в груди. Я не знаю, что делать со своими руками, и я слишком возбуждена, чтобы заснуть, поэтому часами ворочаюсь, пока, наконец, не проваливаюсь в измученный сон без сновидений.

Просыпаюсь уставшим, угрюмым и не в духе. Я и не подозревал, как тяжело будет спать с Донатой, живущей в соседней комнате. Все тело ноет и пульсирует от желания обладать ею. Конечно, я мог бы просто позвонить Сьерре или любой другой из десятков девушек, которые с радостью бы помогли унять боль, но я не стану этого делать. По какой-то причине, когда Доната так близко, я равнодушен к траху с другими женщинами. Знаю, что не получу никакого удовлетворения.

Быстро приняв душ, хватаю большую футболку и иду за Донатой. Она уже проснулась и тоже приняла душ. Ее густые влажные волосы вьются и рассыпаются по плечам. От нее пахнет фруктово-дынным шампунем, который я оставил в ванной. Вдыхая этот аромат, думаю о том, как кусал бы ее, облизывал, пробовал на вкус ее сладость.

Она спешит к двери и берет футболку.

— Спасибо, — говорит она. Знаю, что она делает. Она непокорная и сильная по натуре, но также умная и легко приспосабливающаяся. Она ведет себя так кротко, мило и покладисто, потому что надеется, что это заставит меня передумать отдавать ее Анджело. Мне бы хотелось ее успокоить, но я не стану менять свои планы только потому, что мой член хочет навсегда поселиться в маленькой тугой киске Донаты.

Ей нужно знать свое место и вести себя соответственно. Поэтому сохраняю голос грубым и сердитым: — Ты говорила, что любишь готовить. Значит, приготовишь завтрак для меня, Клаудио и Рокко.

— И для меня, надеюсь, тоже? — пытается пошутить она. Я не улыбаюсь. Вместо этого прохожу на кухню и, пока она достает ингредиенты из шкафчиков и холодильника, беру пакет кофейных зерен. Перемалываю их и завариваю кофе.

Она суетится, ища посуду, поэтому указываю на шкафчик и рычу: — Там.

Затем достаю молоко, сахарницу и ставлю две кружки, чтобы налить кофе: одну для себя, другую для нее.

Не сострадание или дружелюбие заставили меня взять чашку для Донаты и поставить ее рядом со своей, как будто она друг, а не пленница. Это просто привычка. Этому я научился у матери, гостеприимной итальянки, которая угощала каждого, кто входил в наши двери, и была бы в ужасе, если бы я когда-нибудь сделал что-то меньшее для своих гостей.

Мама любила готовить. Думаю, Доната бы ей тоже понравилась. Моя мать была сильной женщиной с таким же характером и пылким духом, как у Донаты. По крайней мере, она была такой, пока не умер мужчина, которого она любила, и дух не угас в ней.

Она умерла от сердечного приступа через полгода после того, как похоронила моего отца.

Ни один гребаный Капо не пришел на его похороны. Или на ее. Я никогда этого не забуду.