Когда он схватил меня и прижал к стене в доме отца... я сопротивлялась и притворялась, что мне ненавистно это, потому что так поступают хорошие девочки. Но я вовсе не испытывала ненависти. Его грубый поцелуй поднял во мне волну возбуждения и ужаса, и я не хотела, чтобы это когда-нибудь заканчивалось. А то, что он принудил меня к этому? К моему стыду, это заставило воспламениться еще сильнее.

Но до меня также доходили слухи о нем. Знаю, что он способен на большую жестокость, и подозреваю, что после того, как я вчера выставила его дураком, у него возникнет потребность публично наказать меня.

— Нам сюда, — резкие слова отца вырывают меня из воспоминаний, свидетельствуя о моей погибели.

Район, в котором мы находимся, — сущий отстойник. Разбитые окна смотрят на нас, как злобные глаза, металлические мусорные баки переполнены, ржавые каркасы разбитых автомобилей громоздятся на заросших сорняками стоянках. Раньше отец не подпустил бы меня и на милю к подобному месту. Но теперь все изменилось. И сейчас я узнаю, насколько.

Он останавливается перед баром Capri — дырой в стене старого дома, у которого даже нет вывески. Это бар для завсегдатаев — для компашки Диего. Как ни странно перед входом припаркован сверкающий новенький Subaru, на котором нет ни царапины. Должно быть, автомобиль Диего.

Отец ведет меня вниз по лестнице с ржавыми витиеватыми перилами. Заведение находится ниже уровня улицы. Кажется вполне уместным для моего нисхождения в ад.

В нос сразу же ударяет облако сигаретного дыма и пивного пота. Моргаю от тусклого света. Сейчас всего пять часов, но кажется, что наступила полночь, и здесь, наверное, всегда так. Угрюмо, темно и одиноко даже в толпе. Сюда не проникает ни один солнечный луч; это место поглощает свет.

И это моя новая жизнь.

Из музыкального автомата гремит музыка девяностых. В дальнем левом углу прямоугольной комнаты стоят шесть бильярдных столов, а также несколько досок для дартса. Полдюжины мужчин играют в бильярд. Я узнаю большинство из них: в разное время они работали на моего отца или дядю Риккардо, или я видела их на различных семейных мероприятиях. Пару раз в год — летом и на Рождество — в итальянском клубе в Северном Чикаго устраивается большая вечеринка, и все они там бывали.

Бар находится справа, и угрюмая симпатичная барменша с черными волосами, собранными в пучок, протирает стойку грязной тряпкой.

Другая девушка, с обесцвеченными светлыми волосами и излишне накрашенными глазами, убирает со столов. На ней голубая рубашка, завязанная узлом и обнажающая плоский живот, и крошечные шорты, из-под которых торчит половина ее задницы. Представляю выражение презрения на лице моей мачехи.

Диего стоит у бара спиной к нам и разговаривает с седовласым мужчиной в костюме.

Очевидно, он знает, что мы приехали, — вероятно, он знал обо всех перемещениях с той минуты, как отец вышел из дома. Он просто демонстрирует полное безразличие и неуважение. Меня охватывает страх — не за себя, а за отца и мою семью. Мафиози чуют слабость, как акулы кровь в воде.

Мой отец стоит на верхней ступени очень высокой лестницы и вот-вот сорвется вниз. И я ничем не могу ему помочь.

— Чего ты ждешь? Иди к нему! — рычит отец. До этого он выглядел мрачным и смирившимся, но теперь он в ярости, и я понимаю, что до него тоже доходит истинный ужас его нового положения. Он срывает злость на мне, яростно толкая меня, потому что хочет покончить с этим поскорее.

Я не могу пошевелиться. Словно приросла к месту. Как только Диего взглянет на меня, он заявит о своих правах на меня. О праве собственности. Я стану вещью. Но знаю, что не могу навечно застыть здесь, в этой дымке промежуточности, где прежняя жизнь уже позади, а будущий кошмар находится на расстоянии нескольких метров.

Отец хватает меня за руку и подводит к Диего, его пальцы так сильно впиваются в мою плоть, что я вскрикиваю от боли. Диего оборачивается, его взгляд падает на руку отца, он хватает меня и грубо оттаскивает.

Музыкальный автомат внезапно замолкает, а разговоры стихают. Грубые мужчины и женщины смотрят на меня голодными глазами, желая насладиться моим унижением.

Седовласый мужчина уставился на меня, и по моему телу пробегает волна ужаса. Это Анджело Калибри, босс моего отца. Фу. Ненавижу, когда он приходит к нам домой. Его маленькие черные глазки всегда блуждают по моему телу, выражая какой-то жуткий интерес. Впервые это произошло, когда мне было двенадцать. Он так долго пялился на мою растущую грудь, что мое лицо стало пунцовым, и после этого я целый час принимала душ. С тех пор всякий раз, приходя в наш дом, он просил отца отправлять меня за едой и напитками, а сам одобрительно похлопывал меня по заднице, слишком растягивая момент.

Отец делал вид, что ничего не замечает, и никогда не произносил ни слова. Мне приходит в голову, что, несмотря на все его резкие замечания, угрозы и бахвальство, он никогда не защищал меня, когда это было необходимо. Как и сейчас.

Диего смотрит на мое лицо, задерживая взгляд на правой щеке, где отец оставил отметину в виде отпечатка ладони.

— Ты влепил ей пощечину? — резко говорит Диего, обращаясь к моему отцу, в его голосе слышатся гневные нотки.

— Да. И что с того? — Умберто смотрит на него покрасневшими глазами. Он гордый человек, и быть униженным подобным образом для него почти так же плохо, как потерять меня.

Голубые глаза Диего внезапно вспыхивают.

— Ты повредил мою собственность. Я могу наказывать ее, как сочту нужным, хоть целый день. И я это сделаю, — от его слов мое сердце замирает в груди. — Но ты больше никогда и пальцем не тронешь мою собственность, — он заводит кулак и бьет моего отца в нос. Раздается тошнотворный хлюпающий звук, и я, подавляя крик, зажимаю рот рукой, как героиня какого-нибудь дурацкого фильма ужасов.

Отец издает сдавленный крик боли и ярости. Кровь струится по его лицу, капает на белую рубашку и разбрызгивается по полу. Его заметно трясет от гнева, когда он поворачивается и выбегает из бара, втянув голову в плечи.

Он ушел. Я осталась совсем одна. Все с жадностью смотрят на нас, на эту сцену жестокости, разворачивающуюся перед их глазами. Мне хочется рыдать от ужаса, блевать на пол, но я не доставлю им такого удовольствия.

Взгляд Диего блуждает по моему телу, и его верхняя губа презрительно кривится. На мне светло-розовый хлопковый свитер и рубашка в тон, а также плиссированная шелковая юбка ниже колен. Я выгляжу до смешного неуместно.

Анджело подходит ко мне, и я в ужасе замираю. Он тянется ко мне и запускает пальцы в мои волосы, а другой рукой хватает за левую грудь и сжимает так сильно, что я испуганно вскрикиваю от боли.

Продолжая сжимать, он удерживает мою голову совершенно неподвижно, наклоняясь вперед и проводя языком по моей шее. Ощущение такое, будто по моей коже скользит влажный слизняк, и я проглатываю крик отвращения.

— М-м-м, — шепчет он, и его горячее дыхание обжигает мою плоть.

Затем он отпускает меня и отступает назад, облизывая ящеричные губы. Он улыбается Диего.

— Ты можешь взять ее на месяц, — громко произносит он, — а потом я ее заберу. К тому времени она должна быть хорошо обучена.

— Конечно, сэр, — не моргнув глазом, говорит Диего, и мое глупое сердце разрывается на части. Я думала, Диего собирается заявить на меня права пусть даже как на любовницу. Он отдаст меня Анджело? Как он может?

Анджело подмигивает мне: — Увидимся через тридцать дней, малышка. Я давно об этом мечтал, — говорит он, высовывает язык и медленно проводит им по губам, а я опускаю взгляд и смотрю в пол. Он поворачивается и уходит бодрой походкой, а я не дышу, пока за ним не захлопывается дверь. Тридцать дней? Нет. Я никогда не смирюсь с такой участью. Ему не следовало предупреждать об этом. Значит, у меня есть тридцать дней, чтобы придумать, как из этого выпутаться. Тридцать дней, чтобы сбежать.

Диего подходит ко мне, засунув руки в карманы и изображая безразличие.