Точнее, то, что осталось от канистры, деформированный стальной цилиндр высотой дюймов восемь, стенки тоньше, чем вчерашняя находка, прогоревшие, но сохранившие форму. И главное, угловой клапан на верхней крышке, тот же тип, что на третьем объекте.

Это была лабораторная канистра для нафты или аналогичных растворителей. Меньше оплавленная, чем вчерашняя, второй пожар горел не так жарко, газовая вспышка дает высокую температуру, но кратковременную, и углы, удаленные от эпицентра взрыва, прогорают неравномерно.

— Маркус, — позвал я. — Та же картина. Фотографируй.

Маркус опустился на колено, навел «Графлекс». Четыре вспышки, четыре ракурса. Потом достал бумажный конверт, надписал, уложил фрагмент канистры. Две канистры с двух объектов, одна марка, один тип клапана. Лаборатория Чена определит, одна ли партия нафты. Я не сомневался в ответе, но дело строится на доказательствах, а не на уверенности.

Я продолжал осматривать помещение, медленно, квадрат за квадратом, отмеряя рулеткой и записывая. В центре зала нашел остатки грузовых стеллажей, стальные уголки, спекшиеся болты.

У восточной стены бочки, три штуки, лопнувшие от жара, пустые. Этикетки сгорели, но по форме и размеру, стандартные пятидесятипятигаллонные промышленные бочки для хранения жидкостей. Все ожидаемо, все описано в отчете Брейди.

А вот у юго-западной стены, в четырех футах от очага, я увидел то, чего в отчете не значилось.

Газовый обогреватель. Вернее, остов газового обогревателя, чугунный корпус размером с небольшой комод, на четырех ножках, с прогоревшей решеткой и оплавленной панелью управления.

Стандартная модель «Резнор» или «Модайн», такие ставили на складах и в мастерских для обогрева в зимние месяцы. К задней стенке обогревателя подходила медная трубка подачи газа, полудюймовая, с соединительной гайкой на конце.

Трубка согнута. Резко, под углом примерно в сорок пять градусов, в четырех дюймах от соединения с обогревателем. Изгиб неестественный, ровный, четкий, без волнистости.

Не от жара. Медь при нагреве деформируется плавно, провисает, образуя мягкую волну. Здесь излом. Кто-то согнул эту трубку руками или инструментом, специально, сознательно, до пожара.

Я посветил фонариком на место изгиба. Поверхность меди в точке излома потемнела не от огня, цвет другой, матовый, сероватый, характерный для механического стресса металла.

Медь, согнутая руками, выглядит иначе, чем медь, деформированная жаром. Пожарный инспектор не обратил внимания, для него погнутая трубка в сгоревшем здании означала одно, «неисправность газового оборудования, утечка, возгорание». Стандартный вывод и стандартная формулировка.

Рядом с обогревателем, в полутора футах, лежали оплавленные остатки старого керосинового фонаря, стеклянная колба лопнула, жестяное основание покорежено, фитиль сгорел. Фонарь «Дитц», знакомая форма, такие выпускали сотнями тысяч.

Брейди в отчете упомянул фонарь как «источник открытого огня, вероятно использовавшийся при погрузочных работах». Рядовая вещь на складе, рядовое объяснение.

Но если сложить все вместе, согнутая трубка обеспечивала медленную утечку газа. Керосиновый фонарь значит источник открытого пламени.

Газ накапливается, достигает концентрации, достаточной для воспламенения, и вспышка. Склад загорается. Виноват «неисправный обогреватель» и «забытый фонарь».

На первом объекте замыкание проводки. На втором утечка газа. На третьем снова проводка.

Поджигатель менял способ от склада к складу, чтобы не создавать очевидный паттерн. Одна и та же причина трех пожаров на складах одного владельца вызвала бы вопросы даже у невнимательного инспектора.

Разные причины другое дело: невезение, халатность, старое оборудование. Убедительно. Для всех, кроме человека, знающего, что дальний левый угол выбран все три раза по привычке.

— Маркус, — сказал я, — трубка и фонарь. Фотографии крупным планом, потом упаковка. Трубку руками не трогай, даже в перчатках, на ней могут быть отпечатки, если их не позаботились стереть.

Маркус кивнул, достал дактилоскопический набор и принялся за работу. Присыпал поверхность трубки черным порошком с беличьей кисточки, легкими, осторожными движениями, едва касаясь поверхности. Несколько минут разглядывал результат через лупу, подсвечивая фонариком. Покачал головой.

— Чисто. Протерто.

— Ожидаемо. Фотографируй и пакуй. Для Чена это все равно ценный материал, следы нафты на металле, химический профиль.

Мы провели на втором объекте полтора часа. К десяти утра чемодан с уликами потяжелел на три конверта: фрагмент канистры, медная трубка с изгибом и остатки керосинового фонаря.

Я исчеркал шесть страниц блокнота замерами, схемами помещения с привязкой находок к координатной сетке и таблицами сравнения трех объектов: расположение очага, тип ускорителя, метод поджога.

Городской морг Балтимора занимал приземистое кирпичное здание на Пенн-стрит, через два квартала от окружного суда, двухэтажное, с узкими окнами, без вывески. Фасад некрашеный, кирпич темный от городской копоти, у входа каменные ступени с выщербленными краями.

Дверь тяжелая, дубовая, с латунной ручкой, отполированной тысячами рук. Внутри пахло формалином, хлоркой и чем-то сладковатым, характерным, что невозможно спутать ни с чем и невозможно забыть, если однажды почувствовал.

Маркус пошел со мной.

На первом этаже приемная, регистратура, коридор с линолеумом, флуоресцентные лампы под потолком, половина мигала. На стене доска объявлений с расписанием дежурств и пожелтевший плакат Красного Креста о донорстве крови. За стеклянной перегородкой сидела секретарша, пожилая, в очках, вязала что-то из розовой шерсти, не поднимая глаз.

— Доктор Форд, — сказал я, показав удостоверение.

Она посмотрела на удостоверение, потом на меня, потом опять на вязание.

— Второй этаж, кабинет двести шесть. Если не там, ищите в секционной, по коридору налево до конца.

Поднялись по лестнице с чугунными перилами. В кабинет двести шесть вела дверь с матовым стеклом, на ней висела табличка «Д. Форд, патологоанатом округа». Я постучал.

— Открыто.

Кабинет маленький, квадратный, заставленный до потолка. Книжные шкафы с медицинскими справочниками и толстыми подшивками протоколов вскрытий.

Стол, заваленный бумагами, папки, бланки, медицинские журналы, стетоскоп, почему-то банка с карандашами и стакан с недопитым чаем. На стене диплом Университета Джонса Хопкинса в рамке, фотография молодого Форда в военной форме и анатомический плакат с изображением грудной клетки в разрезе.

Доктор Дэниел Форд сидел за столом и читал что-то через лупу на длинной ручке. Лет шестьдесят — шестьдесят пять, худой, высохший, с длинным лицом и впалыми щеками, как у человека, привыкшего к долгим часам без еды и солнечного света.

Очки толстые, в тяжелой роговой оправе, увеличивавшие глаза до размера виноградин. Волосы седые, редкие, зачесанные набок. Белый халат, накрахмаленный, но с чернильным пятном на нагрудном кармане. Руки сухие, жилистые, с длинными пальцами, руки хирурга или пианиста, а в данном случае человека, орудовавшего сорок лет секционным ножом.

Он поднял глаза от лупы и посмотрел на нас без приветствия, без улыбки и без любопытства. Взгляд утомленный и профессионально-безразличный, взгляд человека, для которого посетители — помеха, а не событие.

— Агент Митчелл, ФБР, — сказал я. — Агент Уильямс. Мы по делу Эрнеста Пэйна. Пожар на складе на Пратт-стрит, десять дней назад.

Форд снял очки и положил на стол. Потер переносицу.

— Дело закрыто. Акт подписан. Причина смерти отравление окисью углерода при пожаре. Что еще нужно федеральным агентам?

— Пять минут вашего времени, доктор.

Он посмотрел на часы на стене, круглые, школьные, с секундной стрелкой.

— Пять минут.

Я достал из папки копию протокола вскрытия, отыскал нужную страницу и положил перед Фордом, указав на строку.