— Концентрация карбоксигемоглобина в крови Пэйна двадцать два процента. Вы указали это в графе «результаты лабораторных исследований».

— Верно. — Форд посмотрел на цифру, потом на меня. — И?

— Двадцать два процента это уровень заядлого курильщика или человека, проведшего несколько минут рядом с работающим автомобильным мотором в закрытом гараже. Для смерти от отравления угарным газом в условиях складского пожара, с горящей древесиной, лакокрасочными материалами, синтетическими тканями на стеллажах, концентрация должна составлять от пятидесяти до шестидесяти процентов минимум. Обычно больше семидесяти. Человек, дышащий дымом в закрытом горящем здании, набирает эту концентрацию за десять-пятнадцать минут. Двадцать два процента означают, что Пэйн либо дышал в горящем здании очень недолго, две-три минуты, не больше, либо вообще прекратил дышать до того, как пожар набрал силу.

Форд надел очки обратно. Посмотрел на цифру заново, пристально, с выражением человека, увидевшего знакомый пейзаж под неожиданным углом.

— Я зафиксировал двадцать два процента и записал причину смерти как отравление окисью углерода, — сказал он медленно, — потому что человек найден в сгоревшем здании, и окись углерода у него в крови. Стандартная процедура.

— Я понимаю. Стандартная процедура не предполагает сравнения концентрации с ожидаемым уровнем для данного типа пожара. Этому не учат. Ни в медицинских школах, ни на курсах пожарной инспекции. Поэтому никто и не заметил.

Форд молчал. Я видел, как двигаются мускулы на его впалых щеках.

— Есть второе обстоятельство, — продолжил я. — Положение тела. Согласно вашему протоколу, тело Пэйна обнаружено в дальнем северо-восточном углу здания. У глухой стены. Ни окон, ни дверей. Ближайший выход ворота на юго-востоке, в сорока футах по прямой.

— Пэйн мог не сориентироваться в дыму, — сказал Форд, но голос уже звучал иначе, тише и неувереннее.

— При пожаре в здании видимость падает до нуля за первые две минуты. Это правда. Но инстинкт заставляет двигаться к свету, к двери, к окну, к любому источнику. Если человек ослеплен дымом, он ползет вдоль стены, ищет проем, и находит, потому что стены ведут к углам, углы к дверям. Человек, лежащий у глухой стены, в углу без выходов, в сорока футах от ворот, это не человек, заблудившийся в дыму. Это человек, не способный двигаться до начала пожара. Потому что к моменту возгорания он уже не мог ни ходить, ни ползти.

Форд снял очки. Положил на стол. Протер длинным движением, медленно, тщательно, как будто совершал ритуал, дающий время на осмысление. Близорукие глаза смотрели на протокол вскрытия, но видели что-то другое, наверное, тело Пэйна на секционном столе, десять дней назад, обгоревшее, скрюченное, с двадцатью двумя процентами карбоксигемоглобина, которые означали совсем не то, что он написал в графе «причина смерти».

— Вы хотите сказать, — произнес он наконец, — что Пэйн умер до пожара.

— Именно это я хочу сказать. Нужно повторное вскрытие с расширенной токсикологической панелью. Стандартная панель проверяет около тридцати соединений. Мне нужна полная, барбитураты, бензодиазепины, хлороформ, эфир, цианиды, все группы. Плюс повторный осмотр дыхательных путей и мягких тканей шеи на предмет прижизненных повреждений, удушение, асфиксия и следы давления.

Форд надел очки и посмотрел на меня.

— Дело закрыто, агент Митчелл. Для повторного вскрытия мне нужно разрешение окружного прокурора.

— Получите. Мы подаем запрос через федеральную прокуратуру сегодня до обеда. Ваш окружной прокурор не станет возражать, когда федеральное ведомство запросит эксгумацию по делу о возможном убийстве. Ему достаточно одного звонка.

Форд посмотрел на протокол еще раз. Потом на лупу в руке. Потом на анатомический плакат на стене.

— Я работаю патологоанатомом тридцать четыре года, — сказал он. — Десять тысяч вскрытий. Может, больше, я давно сбился со счета. — Помолчал. — За все эти годы ни один пожарный инспектор, ни один полицейский, ни один прокурор не попросил меня сравнить уровень карбоксигемоглобина с расчетным показателем для конкретного типа пожара. Ни разу. — Он поднял глаза. — Откуда вы это знаете, агент Митчелл?

— Много читаю, доктор.

Форд смотрел на меня секунды три. Потом кивнул, коротко, сухо, признавая ответ, но не принимая его.

— Хорошо, — сказал он. — Присылайте разрешение. Я проведу повторное вскрытие лично. Расширенная токсикология, полный осмотр дыхательных путей, мягких тканей шеи и гортани. Результат будет через сорок восемь часов.

— Благодарю, доктор.

Мы вышли из кабинета, спустились по лестнице, прошли мимо регистратуры, где секретарша продолжала вязать, не подняв головы, и вышли на улицу. После формалиновой прохлады морга балтиморский воздух ударил в лицо, теплый, влажный, с портовым запахом соли и мазута.

Маркус достал из нагрудного кармана пачку «Уинстон», вытряхнул сигарету, закурил. Затянулся глубоко и выдохнул дым в сторону, от меня. Маркус курил редко, две-три сигареты в день, обычно после особенно тяжелой работы. Морг, видимо, считался такой работой.

— Поджигатель убил Пэйна до поджога, — сказал он.

— Вероятно. Возможно, задушил, возможно, отравил. Форд установит причину, если ткани сохранились достаточно хорошо. Огонь уничтожает многое, но не все. Хрящи гортани, подъязычная кость, мягкие ткани шеи, при удушении на них остаются микротрещины и кровоизлияния, видимые под микроскопом. Токсикология покажет остальное.

— А первое тело? Диллон, со второго склада?

— Там сложнее. Диллон сгорел два месяца назад, дело закрыто, вскрытие формальное, бездомный без документов, без родственников, никто не настаивал на подробностях. Тело, скорее всего, уже кремировано или захоронено в общей могиле. Но если Форд найдет на теле Пэйна следы насильственной смерти, этого достаточно для обвинения в одном убийстве. А одно убийство первой степени в штате Мэриленд это пожизненное. Второе не добавит срока, но добавит веса на суде.

Маркус докурил, затушил окурок о подошву, положил в карман, привычка аккуратного человека, не бросать мусор.

— Мошенничество это одно, — сказал он. — Убийство другое.

— Именно. Если Форд докажет, что Пэйн умер до пожара, наш поджигатель перестает быть мошенником, погубившим случайных людей по неосторожности, и становится убийцей, уничтожившим тело жертвы. Это меняет все, квалификацию, наказание, присяжных.

Я сел в машину, раскрыл папку, с протоколами Брейди, полученными из балтиморского отделения, вторая с первичной справкой по Краузе, владельцу складов. Иммигрант, прибыл в пятьдесят первом из Западной Германии, натурализован в пятьдесят восьмом, владелец складского бизнеса с шестьдесят четвертого.

Кредит в «Мэриленд Нэшнл Бэнк» на триста сорок тысяч долларов, платежи просрочены с марта, банк дал отсрочку до октября Посмотрел на цифры, триста сорок тысяч долга, шестьсот восемьдесят тысяч страхового покрытия. Разница триста сорок тысяч. Ровно размер долга.

Получается, Краузе рассчитал все до доллара: сжечь склады, получить страховку, закрыть кредит, остаться с чистым листом. Арифметика, холодная и простая, как бухгалтерский баланс. Только в графе «расходы» два человеческих тела.

— Куда теперь? — спросил Маркус.

— В прокуратуру. Запрос на повторное вскрытие. Потом звонок Чену в Вашингтон, чтобы начал готовить лабораторию для канистр. А потом, — я закрыл папку, — знакомство с мистером Краузе.

Адрес офиса значился в справке, Ганновер-стрит, двести тридцать шесть, в деловом квартале между портом и центром, пятнадцать минут езды от «Холидей Инн».

Я позвонил заранее из уличного автомата, с таксофона «Белл Систем» на углу, бросил десять центов, набрал номер. Трубку снял сам Краузе, голос спокойный, густой, с легким акцентом, согласные чуть тверже, чем у уроженца Мэриленда.

Суббота, но он еще на работе, уже интересно. Я представился, попросил о встрече. Он не удивился, не занервничал, не стал спрашивать «зачем», просто сказал: «Конечно, приезжайте, я в офисе до двенадцати.»