— Каким?

— В пятницу вечером вы покупаете мне ужин. Где-нибудь, где подают стейк и не играет кантри.

Она сказала это ровным тоном, без кокетства, без игры, как человек, привыкший говорить прямо, потому что на ферме в Вермонте с четырьмя братьями иначе не выживешь.

Я сел в машину.

«Мустанг» рыкнул, развернулся на стоянке и выехал на дорогу. Мэрилендское шоссе лежало перед нами, длинное и прямое, деревья по обочинам, солнце в зените. Радио молчало. Николь вела уверенно, одной рукой на руле, окна опущены, встречный ветер ворошил светлые волосы, выбившиеся из хвоста.

В пятницу утром стулья в малом конференц-зале расставили рядами, по шесть в три ряда, как в церкви.

Глория, секретарша Томпсона, занималась этим лично, передвигала стулья, выравнивала ряды по линейке, протирала стол мокрой тряпкой. На ней в этот день вместо обычной серой блузки красовалась нарядная, кремовая, с кружевным воротником, и в ушах поблескивали маленькие серьги, каких я раньше не замечал.

Глория относилась к церемониям серьезно. Для нее здание ФБР по-прежнему оставалось храмом, а вручение медали литургией.

Зал тот самый, где недавно Крейг назначил меня на дело о «Персидской звезде». Та же длинная комната с потолочными флуоресцентными лампами, та же карта Соединенных Штатов на стене, утыканная булавками с цветными флажками, тот же портрет Гувера с бульдожьими щеками, тот же американский флаг в углу.

Но тогда я сидел среди других агентов и не знал, что меня назначат руководить следствием. Теперь же я стоял в первом ряду, в чистой белой рубашке и свежем галстуке, и ждал, пока Крейг закончит читать приказ.

Народу набилось человек двадцать. Дэйв сидел во втором ряду, рукава закатаны, как обычно, на лице выражение одобрительного ожидания, как у отца на выпускном. Тим О’Коннор рядом с ним, в руке бумажный стаканчик с кофе, ерзал на стуле, потому что Тим не умел сидеть неподвижно дольше двух минут.

Маркус Уильямс стоял у стены, у самой двери, скрестив руки на груди, спокойный, прямой, с тем выражением тихого достоинства, каким он провожал все значимые события. Роберт Чен в белом лабораторном халате, не снял, прибежал прямо из лаборатории, сидел в последнем ряду, блокнот на коленях, очки чуть сдвинуты на лоб.

Харви Бэкстер занимал два стула своим грузным телом, костюм мятый, лацканы в привычных пятнах, но лицо добродушное и довольное. Джерри Коллинз примостился в углу, тихий, как всегда, в толстых очках, с карандашом за ухом.

Несколько старших агентов из смежных отделов, два незнакомых лица из аналитического подразделения, и Фрэнк Моррис, грузный, угрюмый, сидевший в первом ряду с выражением человека, пришедшего не по своей воле, но признающего, что повод достойный.

Заместитель директора Уильям Крейг стоял за столом, в руке бежевая картонная папка с тисненым грифом «Министерство юстиции». Рядом на столе лежала плоская бархатная коробочка темно-синего цвета, размером с ладонь.

Крейг раскрыл папку и начал читать. Голос ровный, негромкий, без малейших признаков торжественности, Крейг читал приказ так, как читал бы расписание совещаний или меню в столовой. Сухо и по-военному.

— Приказом директора Федерального бюро расследований номер семьдесят два-ноль-девять-четыреста двадцать один от третьего сентября тысяча девятьсот семьдесят второго года. Агент Итан Джеймс Митчелл, табельный номер три-семь-два-ноль-четыре, переводится в ранг специального агента с соответствующим повышением оклада и полномочий. Основание — выдающиеся результаты оперативной и криминалистической работы.

Он перевернул страницу.

— Перечень достижений за период с июня по сентябрь тысяча девятьсот семьдесят второго года. Первое: раскрытие международной кражи бриллианта «Персидская звезда» из Национального музея естественной истории. Организация и координация совместной операции с Интерполом и Скотленд-Ярдом, приведшей к аресту международного вора-рецидивиста. Второе: раскрытие серии убийств на шоссе Восточного побережья, построение психологического профиля преступника, задержание серийного убийцы. Третье: ликвидация сети торговли детьми в штате Мэриленд. Четвертое: арест наемного убийцы, связанного с организованной преступностью. Пятое: раскрытие ряда дел по ограблениям и мошенничеству.

Крейг закрыл папку. Поднял глаза.

— Агент Митчелл, подойдите.

Я вышел из ряда, сделал три шага к столу. Крейг взял со стола коробочку, раскрыл ее. Внутри, на темно-синем бархате, лежала медаль директора ФБР за выдающиеся достижения, круглая, бронзовая, с рельефным изображением здания ФБР на аверсе и надписью по кругу, на шелковой ленте в цветах национального флага, красно-бело-синей, с булавочным креплением.

Крейг достал медаль, расправил ленту и приколол мне на левый лацкан пиджака. Пальцы сухие и точные, как у хирурга.

Потом протянул руку. Рукопожатие крепкое, короткое, ровно две секунды. Крейг посмотрел мне в глаза.

— Хорошая работа, Митчелл.

Для Крейга это большая речь. Три слова, без улыбки, без тепла, но с весомостью, какую дает двадцатилетний стаж в ведомстве, где похвалу выдают скупее, чем патроны.

— Благодарю, сэр.

Аплодисменты. Негромкие, сдержанные, все-таки ФБР не консерватория. Но ощутимые.

Дэйв хлопал громче всех, открыто, не стесняясь, как болельщик на стадионе. Тим присвистнул, коротко и пронзительно, Томпсон, стоявший у двери со скрещенными руками, бросил на него взгляд, от которого вянут цветы на подоконнике, и Тим замолк мгновенно, втянув голову в плечи.

Маркус у стены кивнул, один раз, медленно, с выражением человека, удовлетворенного справедливым ходом вещей. Чен аплодировал аккуратно, три раза, ладони едва касались друг друга, как будто хлопал над хрупким лабораторным образцом.

Я вернулся на место. Крейг собрал бумаги, кивнул Томпсону и вышел из зала. Зал зашевелился, все поднялись со стульев, заговорили.

После церемонии народ переместился в комнату отдыха, тесное помещение через коридор от конференц-зала, с диваном, журнальным столиком, кофеваркой «Мистер Коффи» и торговым автоматом «Вендинг» с «Кока-Колой» и «Фантой». Кто-то расставил на столе коробку пончиков «Данкин Донатс», дюжину штук, глазированных и шоколадных, и пирог, домашний, яблочный, в алюминиевой форме, прикрытый вощеной бумагой. Судя по всему, Глория постаралась.

Тим немедленно взял два пончика, один глазированный в правую руку, один шоколадный в левую, и откусил от обоих поочередно, с выражением глубокого удовлетворения.

— Повышения я дождусь лет через десять, — сказал он с набитым ртом, — но пончики здесь и сейчас. Нужно этим пользоваться.

Дэйв подошел ко мне, когда я наливал кофе из кофеварки. Положил руку на плечо, подержал секунду.

— Ты это заслужил, — сказал он тихо. — По-честному.

Я кивнул. Дэйв убрал руку и отошел к столу, взял стакан с лимонадом, завел разговор с Харви о предстоящем бейсбольном сезоне. Дэйв умел сказать главное и уйти, не растягивая момент.

Маркус подошел позже, когда народ начал расходиться и в комнате отдыха остались только стаканчики из-под кофе и крошки от пончиков. Подошел молча, протянул руку.

— Рад работать с тобой, — сказал он.

Пожал руку. Крепко, коротко. И ушел. Для Маркуса, проведшего годы в стране, где чернокожему мужчине приходилось доказывать право на каждый день пребывания в ФБР, эти четыре слова весили больше, чем иная часовая речь.

После обеда я нашел на столе два конверта, которые Глория аккуратно положила поверх текущей почты. Первый бланк «Вестерн Юнион», телеграмма из Парижа: «ПОЗДРАВЛЯЮ. МОРО.» Второй конверт плотнее, бумага кремовая, на левом верхнем углу тисненая корона и буквы «Metropolitan Police». Внутри карточка, рукописный текст синими чернилами, почерк ровный и мелкий: «Поздравляю с повышением. Достойная работа. Стивенс.»

Я положил обе в верхний ящик стола, к блокноту и коробке патронов, и закрыл.