Александр соскочил с седла, осмотрелся, пошел прямо к нам. Лицо было бледным. Мы склонились в почтенном поклоне.

— Где французы? — спросил он.

— В шести верстах отсюда, ваше величество, — сказал Кутузов, появившись, как из тумана. — Но они уже ближе, чем мы думаем.

Александр смутился.

— Я хочу видеть бой.

— Вы его увидите, — коротко ответил Кутузов.

Свита императора пожаловала в селение, расположившись в самых богатых домах. Следующим утром бы туман, сырость, осеннее марево. Французы рвутся с двух флангов. Слева лес, справа болото. Мы с Иваном Ильичем стоим у батареи, слушаем, как поднимается грохот. Уже гул первых залпов.

— Багратионовские полки вступили в бой, — замечает Иван Ильич. Откуда-то сзади появляется штабной адъютант Коновницын, мой сослуживец, рангом повыше.

— Его светлость велел передать, что Багратион будет атаковать. Вам, Иван Ильич, надобно собрать резерв.

— Будет сделано, — коротко ответил друг командующего.

— Противник начинает обход, — сказал я, поднимая подзорную трубу. — Но слишком резко. Они торопятся.

— Тем лучше, — отозвался Иван Ильич, махнув рукой офицеру. — Пусть идут. Мы их встретим.

Моя установка — нечто между тележной платформой и системой рычагов — позволила нам буквально за три минуты изменить направление огня сразу всех пушек. Позиция, которую французы считали глухой, ожила свинцовым громом. В сторону неприятеля взмыли десятки огненных вихрей. Их военные расположения вздрогнули. В авангарде началась сумятица. Один из эскадронов повернул, другой встал под огнем.

— Сработало! — выкрикнул полковник Резвой, перепрыгивая через бруствер. — Господин поручик, они не ожидали!

Теперь я чувствовал: это был первый бой, в котором я не просто выжил — я вмешался. Мои нововведения действительно начали приносить пользу, спасая от смерти наших солдат.

Тем временем, пока мы с Иваном Ильичем собирали резерв, а Кутузов производил рекогносцировку, Александр стоял на пригорке, окруженный свитой. Глаза его метались от полка к полку. Он дрожал. Это была не слава, не триумф — это был ад для него.

— Император не выдержит, — пробормотал Иван Ильич, бросая взгляд на пригорок, где толпилась разношерстная свита. — Он хочет быть Цезарем, но боится крови. Глупо.

— Ваше сиятельство, фланг отходит, — сказал я. — Разрешите перебросить огонь?

— Разрешаю. И поставь человека, чтобы наблюдать за ним. За императором. Никто пока в государстве не хочет, чтобы он погиб по своей глупости.

В тот день мы продержались. Французы отошли, потеряв темп. А вечером, в сумерках, когда я уже сидел у батареи, проверяя систему рычагов, ко мне подошел хозяин. Присел рядом. Спустя минуту сказал, потрепав по плечу:

— Ты спас не только батарею. Ты спас нас. Молодец, Григорий Николаевич, гвардии поручик!

Я кивнул. Слова застряли в горле. Помолчали немного. И вдруг я заметил тень человека. Вдали, за кустами. Он стоял неподвижно, устремив взгляд в нашу сторону.

— Это он? — перехватил мой взгляд Кутузов. — Кто-то из тех, кто за нами наблюдают?

Сидящий рядом полковник Резвой, кивнул. Его лицо стало жестким:

— Он не один. Я видел их троих. По лагерю ходят, молчат, слушают. Офицеры с чужими глазами. Все — из штаба Аракчеева. Или еще хуже.

Кутузов не повернул головы.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Пусть слушают. А мы не будем показывать вида. Когда уедет император, я попрошу Багратиона. Пусть возьмет их на заметку. Уж Петр Иванович сможет усмирить таких лазутчиков. По нашему, по-христиански. Вскорости нам предстоят другие заботы. А тебе, Гриша, как я уже говорил, надобно, голубчик, по мере срывать свои таланты. Враг прознает о твоих склонностях к чертежам, так, помилуй бог, и лишусь я такого помощника! А не враг, так Аракчеев тебя от меня заберет. Вот тогда и будешь чертить механизмы в его тайной канцелярии. Понятно, голубчик?

Поднялся. Одарил меня добрым взглядом единственно здорового глаза.

— А сейчас всем спать. Завтра предстоит такой же трудный день.

Силуэта в деревьях этим вечером я больше не видел.

Надолго ли?

Наполеон предугадывал замыслы врагов. Пленные в один голос говорили о том, что союзники собираются наступать. Он приказал Даву и Бернадоту отходить, притворяясь слабыми и нерешительными, а арьергарду не вступать в бой с русским авангардом. Послал генерала Савари с письмом к Александру: поздравлял императора с благополучным прибытием к армии. Савари должен был высмотреть положение союзных войск и познакомиться с настроением в русской главной квартире.

Из разговоров с Александром французский генерал убедился в слепой самоуверенности русского императора и его окружения. С другой стороны, Савари удалось вселить в Александра убеждение в том, что Наполеон не готов к сражению. Как я узнал позднее, наш император ликовал. Он уже видел лавры победы и себя в качестве Александра Македонского.

15 ноября союзники начали наступать. Они шли как на парад. Несмотря на грязь, на изорванную обувь, Александр приказал полкам идти в ногу. Колонны ступали шаг в шаг, месили сапогами и лаптями грязь, перемалывая снег в жидкую кашу. На следующий день у Вишау произошло небольшое сражение: пятьдесят шесть эскадронов союзников прогнали восемь французских полков. Александр I впервые участвовал в деле. Правда, он ни в кого не стрелял и никого не колол, а только ехал за наступавшими колоннами, но все-таки услыхал свист пуль. Командовал:

— Правый фланг в наступление! Догонять!

Когда стычка окончилась, он шагом объехал поле сражения, рассматривая в лорнет трупы убитых, словно был в театральной ложе дворца. Самоуверенные военные глупцы из императорской свиты возомнили о себе еще больше, непомерно раздув незначительный успех у Вишау.Нам в штабе стало известно, что Наполеон еще раз послал Савари к Александру. Он предлагал перемирие и просил свидания с императором. Хитрый расчет Наполеона оказался верным: Александр с каждым днем все больше заносился — он не пожелал видеться с Наполеоном, а послал вместо себя князя Долгорукова. Как мне стало известно, князя во французскую главную квартиру не пустили — Наполеон был не так прост, как Александр. Посланца русского императора продержали на линии передовых постов, куда, любопытства ради, приехал сам Наполеон. Он говорил с Долгоруковым на большой дороге. Спросил:

— Чего хочет ваш государь? За что воюет? России надо следовать иной политике и думать о собственных интересах!

Самонадеянный Долгоруков держал себя с Наполеоном напыщенно, вызывающе и ни разу не назвал его «ваше величество». Наполеон с презрением смотрел на этого чванливого фанфарона. Когда Долгоруков уехал, французский император с возмущением рассказывал своим маршалам, что посланник русского императора держал себя с ним так, словно он был «боярином, которого собираются сослать в Сибирь». Все это нам потом рассказал один из перебежчиков. От него Кутузов, а следом и я, узнали о встрече двух сторон. Из-за желания показать свое пренебрежение «корсиканцу» Долгоруков не увидал во французском лагере ничего, кроме «робости и уныния» — так он доложил государю.

— Наш успех несомненен. Стоит только идти вперед, и Бонапартий отступит, так же как от Вишау, — захлебываясь от удовольствия, рассказывал Долгоруков улыбающемуся Александру.

Штаб офицеров, наоборот, уговаривали Александра не давать боя.

— Если мы отступим, Бонапарт примет нас за трусов! — горячо возражал Долгоруков.

— Лучше умереть, чем прослыть трусом, — согласился с ним император. И на все доводы отвечал: — Это дело генералов, а не гражданских сановников!

Предусмотрительный, опытный и осторожный Михаил Илларионович просил отделить австрийские войска от русских. Заявлял:

— Австрийцы подавлены неудачным началом действий, ваше величество. Помилуй бог, их войска только внесут неуверенность в русские ряды. Не угодно ли отходить к Карпатам?

— Вы говорите вздор! — нагло бросил в лицо вспыльчивый и глупый князь Константин Павлович.