Так, в ожидании событий, прошло несколько недель после приезда нас с Кутузовым домой. Уже сошел давно снег, уже отцвела весна, и наступил июнь 1812 года. В понедельник Михаил Илларионович сидел у камина в своем домашнем халате. После обеда клонило ко сну, но он крепился, вспоминая слова супруги Екатерины Ильиничны: «будешь полнеть, а и так уж не худенький!». Можно было бы читать, отвлечься, но хозяин щадил свой последний, левый глаз. Вместо этого попросил меня:

— Почитай, Гришенька, новости, что там у нас сотворилось в Европушке. Говорят, корсиканец вот-вот подтянет войска к нашим границам. Сказывал я Барклаю, чтобы ставил магазины продуктов у лагерей, а он, батюшка, все государем прикрывается.

Я уже развернул было почту, как вдруг из дальних комнат донеслись какие-то возбужденные голоса. Мы прислушались. О чем-то по-всегдашнему быстро-быстро тараторила Марина, горничная супруги. Такая же маленькая, щуплая и быстрая, как ее барыня, она была только лет на десять моложе Екатерины Ильиничны, и так же, как барыня, не давала никому спуску из штата прислуги. Марина занимала в доме моего хозяина особое, привилегированное положение. Она была чем-то вроде «барской барыни».

— Что у них там? — недовольно пробурчал Михаил Илларионович.

Я услышал поспешные шаги в коридоре, и в кабинет вбежали обе: барыня и служанка.

— Мишенька, война! — округляя и без того большие черные глаза, всплеснула руками Екатерина Ильинична.

— Откуда узнали? — живо обернулся к ним Михаил Илларионович. Дремота вмиг исчезла.

— Кульер прискакал, вашсятельство, — ответила Марина.

Марине очень нравилось, что ее господа стали графами, а то через дом жила графиня Гурьева, и ее горничная Стеша все чванилась. А теперь и Марина могла говорить всюду: «Ихсятельство были в киятре» или: «А ихсятельство изволили сказывать…»

— Бонапартий перешел через энту, как ее, через Неман, — запричитала Марина. — И с ним двунадесять языков; все, все, и сами французы, и немчура, и австрияки, и поляки, и цыгане, и тальяне… Идут, аки земля стонет. Говорят, ежели выдти за город к «Красному кабачку», то слыхать непременно будет.

— Мишенька, поезжай, дружок, к князю Алексею Ивановичу, узнай подробно, что привез курьер, — попросила Екатерина Ильинична.

Михаил Илларионович, видимо, и сам сразу же подумал об этом. Оделся, отпихнув Прохора с грелкой, кликнул Резвого. Мы были уже наготове. Иван Ильич ждал в коляске. Спустя пару минут, поехали в Министерство к Горчакову. Карета медленно тащилась по набережной Невы. На лицах встречных была написана тревога, — видимо, в Адмиралтейской части города уже все проведали об ужасной новости.

У подъезда Министерства стояло с десяток экипажей, несколько курьерских троек, готовых к отъезду, и толпился народ. Сновали чиновники с бумагами, подгулявшие мастеровые, трубочисты с лестницей, разносчики караваев, дворовые пажи. Женщины охали и ахали, мужчины тяжело обдумывали случившееся, глубокомысленно изрекали:

— Н-да… А, гляди-ка, Бонапартий-то что надумал, паскудник…

— Это, брат, не шутка…

— Ежели нападет, то куда мне своих коз и баранов девати?

И все не спускали глаз с подъезда Министерства. Ребятня носилась с палками вместо сабель, подражая казакам. Тут же ходил полицмейстер, а к ограде прислонился хмельной сапожник по прозвищу Медовуха. Михаил Илларионович знал его еще со времен своего генерал-губернаторства, когда тот натирал ему обувь. Увидя подъехавшего Кутузова, Медовуха подскочил к карете.

— Здравия желаю, ваш сиятельство! — сказал он, помогая мне вывести хозяина из кареты. Отворачивал голову в сторону, чтобы не дышать на графа. Но Михаил Илларионович все равно почувствовал, как от того несло водочным перегаром и чесноком.

— Здорово, Медовуха! Ну, что тут, голубчик?

— Война, ваш сиятельство.

Полицмейстер свистнул в свисток, разгоняя толпу. Народ послушно раздался в стороны. Несколько человек сняло шапки. Михаил Илларионович, глядя под ноги, медленно шел по неровной булыжной мостовой к министерству.

Сзади за ним слышался шепот:

— Кутузов! Кутузов!

— Михайло Ларивонович!

— Эка, барин наш как грузно ступает…

— А ты бы не ступал? Ему ведь, почитай, уже семь десятков годочков вот-вот…

В вестибюлях и комнатах Министерства стоял дым коромыслом. Бегали писаря и ординарцы, толпились военные. Мы шли сзади втроем за графом. Иван Ильич пожал руку какому-то генералу, полковник Резвой остановился заполнить пером формуляр, а я проводил до дверей. Кутузов не пошел к самому Горчакову: он узнал все тут же, в приемной. Толпа генералов и штаб-офицеров окружила одного из адъютантов Горчакова, корнета Прахова, который он был в курсе всех новостей.

Оказалось, что пять дней назад, в среду, Наполеон без объявления войны, по-воровски, перешел через Неман у Ковны. А в это время император Александр собирался на бал к Беннигсену в его дворец в Закрете.

— А где это такое, Закрет, господа? — спросил кто-то.

— Закрет, это загородный дворец на берегу реки Вилия в очень живописном месте. В нем раньше жили иезуиты, — объяснил офицерам Резвой.

— Свято место пусто не бывает, — вполголоса сказал стоявший рядом с Кутузовым генерал Бегичев. И тут же загомонил остальной офицерский штат, почти все разом:

— Император еще до бала получил известие о переправе, но менуэтов этих всяких не отменил.

— Ему балы да барышни превыше всего!

— И что же, где наша Первая армия? — спросил генерал Меллер-Закомельский.

— Отступает к Свенцянам.

При этих словах все невольно глянули на большую карту Российской империи, висевшую на стене.

— Почему же отступают? — вырвалось у кого-то возмущенно.

— А что же делать? Ведь наши армии разобщены, — ответил Кутузов. — Вторая армия Багратиона, она-то, голубчики, где?

— У Волковыска, — показал я на карту.

— А левый фланг Барклая?

— Шестой корпус Дохтурова у Лиды, — не задумался корнет Прахов.

— Ну вот, стало быть, между ними верст сто будет, — подходя к карте, сказал Кутузов. — Потому как делать нечего, надобно отходить, господа…

— Неужели наш император пойдет в эту мышеловку? — спросил кто-то с отчаянием.

Михаил Илларионович не ответил, а пошел к выходу. Мы за ним. Все стало ясно без слов. Жребий был брошен.

К вечеру я снова был у себя, занимаясь чертежами. Вошел Резвой, принес кофе и какой-то конверт.

— От кого? — спросил я.

— От нее. Тонкий конвертик, хм… с запахом духов, как на том балу. Почитаешь?

— «Готов ли чертеж следующего этапа?» — прочел я вслух.

Ни подписи, ни печати, только инициал внизу, причем, все те же «R. G.»

— И что передашь?

— Передам им, так называемую «противооткатную станину для облегчения орудия», которая при первом же залпе будет трещать, будто стеклянная.

Он рассмеялся, но сразу оборвал шутку:

— Смотри, как бы нас потом французы на гильотину не пустили.

— Они еще половину России должны пройти, чтобы добраться до нас.

— Да? Ты так думаешь, братец? А кто же тогда вокруг нас все время вьется? Записки подсовывает, медную трубку? Они уже здесь, эти французы, сам знаешь. И Люция твоя в ихнем стане.

Пришлось согласиться. Но курьера с ответной запиской и ложным чертежом я все же послал. А поздно вечером мы с Иваном Ильичем снова заперлись в мастерской. Уголь горел ровно, динамо-машина, обмотанная медью и примитивной спиралью, работала, как говорилось в моем времени, на ура. В полумраке я щелкнул по проводу, и лампа ожила. Не вспышкой: свет просто выдохся мягко, как теплый пар изо рта на мороз. Мы смотрели на эту первую лампу, как на икону, только разве что не преклоняли колени.

— Свят-свят-свят… — набожно перекрестился Иван Ильич, косясь на причудливо плясавшие тени от луча света. — Так и до рая скоро доберемся, ибо в нем весь светоч жизни…

Посмотрел на меня недоумевающим взглядом. Перевел назад на лампу. Она освещала его потрясение.