На том и решили.

Через несколько дней после переезда пришел шифрованный пакет.

— От кого? — спросил рано утром Иван Ильич, пока хозяин еще спал.

— От Платова, — развернул я при нем запечатанный сургучом свиток.

— О! Матвей Иванович дал о себе знать! Читай, Гриша. Михаилу Илларионовичу сразу доложим, он будет рад.

Платов передавал новости, желал дружбы, и коротко сообщал, что в одном из перехваченных обозов при французах найден странный предмет, напоминающий часть артиллерийского лафета, но снабженный механизмом с «вращающимся зеркалом и трубкой». Его описания совпадали с тем, что я показывал Багратиону перед Аустерлицем: это был дальномерный визир, построенный на простом угломере и отражающем зеркале. Мое изобретение. Больше в этом измерении никто не мог такого придумать. Технология двадцатого века. Выходит что? Французы что-то унесли из моих разработок?

— Значит, утекло, — мрачно сказал Иван Ильич. — Вот тебе и охрана. Оказывается, не только Аракчеев следил. И не он один…

— Так французы-то и следили, — поделился я. — Помните того лазутчика под видом крестьянина? Я так и не успел провести с ним допрос. Навалилось сражение, а потом он канул где-то в месиве мясорубки.

Он кивнул:

— Думаю, у них в стане есть человек, который понял, что ты не просто адъютант. И теперь они будут искать.

Когда бумагу прочел проснувшийся Кутузов, он тоже подтвердил наши догадки:

— Ты нужен неприятелю, Гриша. Будь осторожен. Даже здесь, вдалеке от того же Аракчеева. Шпионская сеть французов раскинута здесь, видимо, не хуже, чем в Петербурге. И это не та игра, голубчик, где можно выиграть открыто.

В начальные дни нашего пребывания на новом посту, вокруг Киева стояла голая зима, а в Европе разворачивался новый акт войны. Французский орел поднялся над Австрией. Бонапарт уже входил в Вену. А мы сидели в тени большого поражения, хранили огонь в камине и собирали себя по кускам.

В тот день шел мокрый снег. Воздух над Подолом был с налетом сырости и старых кирпичей. Иван Ильич отбыл с визитом к чиновникам. Хозяин отправился в канцелярию, оставив меня одного в доме. Я стоял у окна, разглядывая, как кованные кареты проезжают по мостовой, разбрызгивая черно-белую жижу, и не сразу заметил, как во двор въехал экипаж без герба. Из него вышел человек в плаще, не представившийся слуге, направившись сразу ко мне. Прохор пропустил, мрачно бросив взгляд на сырой плащ.

Незнакомец не поздоровался, вместо этого сняв шляпу и показав темно-синий цилиндрический футляр.

— Вас зовут Григорий Довлатов, вы адъютант Михаила Илларионовича?

Я поклонился учтиво.

— У меня к вам частное поручение. Неофициальное, но весьма настоятельное. Можно поговорить?

Мы прошли в кабинет. Он поставил футляр на стол и открыл его. Внутри я увидел чертеж. Мой. Один из тех, что я передал Багратиону под Аустерлицем. Устройство для передачи светового сигнала на расстоянии: что-то типа улучшенной гелиографической установки.

По коже прошел холодок.

— Эт-то… — сразу запершило в горле. — Позвольте, кто вы такой? С кем имею честь?

— Я из Петербурга. От господина, имя которого вам ни к чему знать. Он при дворе. Он видел ваши схемы в обозе князя Багратиона. И считает, что при дворе вы были бы полезнее, чем в Киеве при бывшем главнокомандующем. Вас приглашают в столицу. Без огласки. На правах частного советника.

Сделал паузу и добавил:

— Там будут деньги. Свобода. Доступ к производству, к лабораториям. И полная защита от французских лазутчиков.

Мне понадобилось несколько секунд на размышление. Предложение начисто сбивало с толку.

— А если я откажусь?

— Тогда ваш талант может погибнуть здесь, в пыльной губернии. Вместе с… вашим покровителем. Поймите, время меняется. Кутузов, человек уже прошлого. А вы человек будущего.

Я едва не прыснул от хохота, настолько он был прав, сам того не подозревая. «Человек будущего» — как же это прозвучало забавно в его устах!

Он закрыл футляр и оставил его на столе.

— Подумайте. Ответ можете дать через три дня. Я задержусь здесь специально для вас. Записку доставите в кофейню на Контрактовой площади. Справа от входа, под третий кирпич.

И вышел. Тихо. Как будто никогда не приходил.

Я не стал говорить Кутузову. Пока не стал…

Фигурально выражаясь, между мной и Киевом выросла еще одна стена. Новая фигура на доске. Не Аракчеев. Кто-то тоньше и расчетливее. Кто-то, кто знает всю подноготную адъютанта Довлатова, в теле которого я находился. Кто-то, кто хотел меня вырвать не силой, а обещанием.

А за стенами дома уже начиналась весна. Неспокойная. Враждебная, будто вся пропитанная ощущением грядущего сговора.

Утром Кутузов смотрел в окно, держа в руке крепкий чай в серебряной кружке. Прохор подглядывал за хозяином из предбанника, готовый сразу исполнить любую просьбу. Бурчал что-то под нос. Михаил Илларионович молчал, как часто делал это в последние недели. В городе тянуло миазмами промокшего навоза, сжигаемого дворниками. На душе было так же муторно. Я стоял в углу, перебирая бумаги с донесениями, отчеты о продовольствии, рапорты местного ополчения.

— Гриша, голубчик, — произнес он, не оборачиваясь. — К тебе вчера приходили?

Я медлил.

— Приходили, — ответил я наконец. — Не представился. Привез мой чертеж. Один из тех, что мы передали Багратиону.

Как будто это его не удивило.

— Они думают, что мы здесь сдохнем без них, — сказал он, ставя чашку на подоконник. Прохор тут же смахнул ее в таз с водой. — Думают, что можно купить. Переманить. Вынуть душу, да вложить в карету, обитую бархатом, с лошадиным гербом на дверце.

Подошел ко мне. Оглядел зрячим глазом.

— Я был при дворе, братец мой. Много лет. Видел всех. Их манеру глотать чужие идеи и выдавать за свои. Их страх перед настоящим умом. Потому они и тянутся к тебе. Знаешь, почему? Потому что боятся. Ты им непонятен. А значит, опасен.

Тронул за плечо:

— Я не стану тебя держать силой. Но если уйдешь, то больше не вернешься. Они не отпустят. Они умеют делать золотую клетку, а ты уже из нее не вылетишь.

Усмехнулся безрадостно:

— Но ты умный. Сам решишь.

И ушел в соседнюю комнату, оставив меня одного. Футляр так и лежал на столе со вчерашнего вечера. У меня еще было время подумать.

Под сумерки приехал курьер. Грязный, с мокрыми бумагами в руках. В основном все губернатору. Три пакета передал отдельно. Они были от Платова: один Кутузову, второй Ивану Ильичу, третий мне. Письмо было с характерным угловатым почерком:

'Григорий Николаевич, господин поручик!

Привет тебе из горячих степей, где даже лошади потеют раньше всадника. Пишу тебе с бугра под Таганрогом — тут укрепляем казачьи редуты. Шайки турецкие мелькают за горизонтом. Весело, словом.

Писали мне, что ты в Киеве, как перст Божий — тихо и чинно. Но не верю. Ты не создан для тишины. Если дух твой рвется в поля, то приезжай, сразу встречу чин по чину. Покажу тебе, как сабля в степи звенит по-иному, чем перо при дворе.

Твой Платов'.

Я рассмеялся. И, впервые за многие недели, почувствовал, как тяжесть на груди стала легче.

За чаем показал письмо хозяину. Он лукаво подмигнул зрячим глазом. Не его ли трудом стало известно казачьему генералу, что мне нужно сменить обстановку? Там бы, под защитой его батальонов, со мной не искали бы встречи таинственные агенты.

— Не хочешь поехать к Матвею Ивановичу? — спросил Иван Ильич, отхлебывая из блюдца чай.

— Не хочу, — решение мое было окончательным. — Завтра оставлю тому незнакомцу записку, где он указал. А там будь что будет. Но вас здесь не брошу. Мое место рядом с хозяином.

Оба вздохнули, очевидно, ожидая подобного ответа.

— Ну что ж… — повеселел немного Кутузов. — Тогда и напишем Матвею Ивановичу, что ты пока решил повременить. А там время покажет.