Мы резко обернулись. На левом фланге слышался грохот, валил густой дым. Французские колонны пробивались сквозь мокрую слякоть по льду замерзшего пруда. Из пушек били почти в упор. Батареи союзников были брошены, солдаты бежали, сбрасывая ранцы, пробираясь к холмам, где уже стояли австрийцы, уронившие ружья.

Начиналось отступление. Иван Ильич моментально поскакал к своим гренадерам. Я рванул в ту сторону, пересек распаханное поле — и увидел своего давнего приятеля, капитана артиллерии, что держал батарею в бою под Шенграбеном. Того, с которым пили чай в Вене, обсуждали шпоры и гладкоствольные орудия. Мой товарищ, с кем ночами говорили о доме, о России, о смысле всей этой проклятой войны.

Он лежал на боку. Под ним растеклось темное пятно, расширяясь, как пролитая тушь.

Спрыгнул с коня, подбежал, схватил за плечо.

— Коля! Коля, ты как?

Он хрипел. Лицо побледнело, глаза заволокло мутной дымкой. Но улыбнулся, увидев меня.

— Живой, Гриша… Значит, и я еще не в аду.

— Молчи! Сейчас тебя заберут.

Огляделся. Как назло, ни одной санитарной повозки. Только растерянные солдаты, бегущие в тыл, да гром пушек с криками. Все рушилось, как треснувший лед на переправе Литавы. С холма орали: «Император здесь! Император требует подкрепления!» — но никто уже не слушал. Никто не знал, кто главный. А французы все мяли и мяли наши ряды. Подхватив друга под мышки, поволок его в сторону. Ноги волочились по грязи, оставляя кровавые полосы. Один из гвардейцев бросился мне на помощь.

— К доктору! Где доктор⁈ — кричал я.

— Там! За каретой! — ответил он, и мы потащили тело сквозь дым. На краю дороги, среди мертвецов и перевернутых телег, я передал Колю в руки медика. Тот посмотрел, покачал головой, хотел что-то сказать, но я уже не услышал. Во мне все кипело. Вернулся к коню, сел, выдернул саблю. Все внутри сжалось. Только безрассудное чувство мести вырывалось наружу.

И вот начался разгром.

Левый фланг союзников был отброшен, центр раздавлен, артиллерия либо захвачена, либо уничтожена. Французы разрезали ряды, как нож масло. Я увидел, как Буксгевден стоит у кареты, держа шпагу, растерянный, с каким-то бумажным лицом. За ним офицеры кричат, одергивают, подгоняют, но он их будто не слышит. Кутузов стоял в стороне, заложив руки за спину. Бросив поводья Прохору, я бросился к хозяину.

— Все, — прошептал он, когда я подбежал. — Битва проиграна. Теперь, Гриша, только отступать. Живыми бы выйти, помилуй бог. — Единственный глаз был наполнен слезой. Постаревший полководец в этот миг на моих глазах постарел еще больше. — Видит бог, я неповинен. Но государь поступил не по-христиански.

Сумерки уже стелились по полю, когда мы добирались до южной балки, у Цигельсдорфа. За мной тянулся отряд в семьдесят человек, и это было все, что осталось из пехоты из двух батальонов. Слева стреляли французы, слышался трубный сигнал: атака кавалерии. Арьергард отрезали. Мы снова в ловушке.

— Там болото, — сказал капитан Петров, вытирая кровь со щеки. — Через лес не пройдем. Засада.

Я взглянул на повозку, что таскал за собой с утра. Два есаула помогали мне переправлять ее то в одну, то в другую сторону, иногда вывозя из гущи сражения. Внутри простая конструкция, обшитая холстом, с парой зубчатых колес и рукояткой — механизм подъема, похожий на ворот. К нему я пристроил блок с лебедкой, чтобы можно было крепить и перетаскивать тяжести, даже целые телеги с ранеными. Новый тип ручной тяги, в котором использовался принцип шестеренчатого усилия. Я его показывал Багратиону, но тот только усмехнулся, не поняв значения.

Теперь как раз время применить.

— Строить! — крикнул я. — По двое к рычагам! Быстро!

Канониры соединили лебедку с оглоблями, зацепили карабины к фальшбортам. Механизм натянули, и он заскрипел, пошел. Повозка с ранеными начала скользить по грязи. Вторая сразу следом за первой. За ними пошли люди, держась за боковины. Два сапера укрепляли рельеф, кидая доски и обломки под колеса. Французы нас заметили, но потеряли пару минут на перегруппировку. Эти минуты мы выиграли.

— Еще толчок! Раз — два! Раз — два!

Колеса скрипели, но шли. Третью повозку мы вытащили из ямы уже на ручной тяге, и в этот момент по нам ударила батарея с противоположного склона. Один солдат рухнул. Я прикрыл голову, услышав, как сзади кто-то крикнул:

— Адъютанта прикрыть! Он вытаскивает нас всех!

Телеги с ранеными прорвались. Под мрачным небом, полным пепла и гари, когда мы добирались до бивака, навстречу вышел полковник Резвой. Посмотрел на меня — на мои руки, перепачканные грязью, на людей, которых я привел.

— Молодец, Григорий Николаевич! Ты не только чертить умеешь, а еще и людей спасаешь от ада. Подозреваю, ты стоишь целого батальона. Не меньше.

Я стоял в дыму, с ногами по колено в жижи, и впервые за день позволил себе сесть прямо на землю. На стороне неприятеля французы как раз праздновали годовщину коронации Наполеона, а к ней теперь добавилось и великое сияющее солнце Аустерлица. Это была самая настоящая бойня. Результат для наших войск был плачевным.

К ночи нас оттеснили к западному склону. Мороз сковал землю. Местами падали хлопья снега, превращаясь в грязную кашу на разъезженных тропах. Солдаты молчали. Кто-то рыдал. Кутузов сидел, прислонившись к раненому жеребцу. Лицо было в крови. Рикошетом мелкого осколка рассекло скулу. Глаз заплыл, но он был жив, и даже хрипло отдавал распоряжения.

— Где Буксгевден? — хрипел он. — Кто держит правый фланг?

— Бежал, ваше сиятельство. Его карета ушла еще до полудня. С обозом, — ответил какой-то полковник.

— Предатель… — Кутузов закрыл единственный глаз.

Я видел, как люди из штаба Долгорукова и Аракчеева пробивались к тылам, неся серебряные чайники, шкатулки, даже фарфоровые сервизы в подушках. Один генерал вывез двух собак и рояль. Другой отправлял жен офицеров в маскарадных платьях. В развороченные взрывами кареты грузили ковры, посуду, всякую утварь, непотребную в военных походах.

— Где Вейротер? — спросил кто-то.

— Его карета ушла за обозом.

А те, кто остался — тот же Дохтуров, обугленный, в порванной шинели — выводил солдат из котла, держал арьергард, прикрывал отступление. Люди, утопая, ломали лед Литавы, цепляясь за друг друга. Кто-то тонул в промоинах. Французы стреляли по ним с холма, как по уткам.

Позади наступали на пятки Мюрат с Бернадотом, громили остатки нашей кавалерии. Сульт, ударив из Тельницкого оврага, перерезал путь к перелескам. Все шло по часам, как на маневрах. Александр стоял при дороге, бледный, и ни разу не посмотрел на поле боя. К вечеру он исчез.

Мы отступили, почти вслепую. Один батальон заблудился. Второй рассыпался в лесах. Я вел раненого капрала под руку, не зная, перевязал ли кто-то Кутузову рану? Следит ли Прохор за нашим хозяином? Где Иван Ильич с его гренадерами? Мысли были одни: мы проиграли не из-за храбрости врага, а из-за глупости своих начальников. Ни фронта, ни тыла — все смешалось в растоптанную колею, куда вливались обозы, санитары, остатки пехоты, артиллерийские фургоны и плачущие мальчишки-барабанщики. Подламывая ноги, кони падали от усталости. Пушки, брошенные в кювет, застревали в глине.

— Господи… — шептал Багратион, глядя, как по колено в ледяной воде идут гренадеры. — Это же не армия. Это крестный хождение по мукам.

Наконец я снова увидел хозяина. Кутузов сидел на бревне у полуразрушенной мельницы. С губ стекала засохшая кровь, глаз опух. Ярость, сдержанная и ледяная, горела в нем не на шутку.

— Я ведь говорил, — прошептал он. — Я говорил еще в Вене: нельзя нам начинать первыми. Силы не те. Мудрость не та. И Вейротера нельзя было слушать. А кто слушал меня?

Он ударил костылем по гнилой доске и рухнул на плащ.

— Долгоруков, Аракчеев, и этот самонадеянный Александр. Им бы в театр играть, а не войска водить на сражения.