Перехватив мой взгляд, Иван Ильич тихо сказал на ухо:

— Запомни его лицо, Гриша. Он не просто шпион. Он может быть твоим приговором.

Штаб снова переехал. На этот раз в Бухлау. Деревушка, затерянная среди холмов и болот, с каменной кирхой и пустыми избами, уходила дворами в холмы. Жители спрятались еще до начала сражений — и в этом пустом, вытоптанном поле, Кутузов решил отдохнуть. Принесли барабан. Устроившись в походном кресле, хозяин вытянул на него уставшие ноги. Прохор, тут как тут, хлопотал с тазиком нагретой воды. Лодыжки командующего опухали после натруженных дней. Мы с Иваном Ильичем развернули карту, облокотившись на перевернутую бочку. Вдали гремели запоздалые залпы — это австрийцы пытались сдержать французов у Раусница.

— Оттуда пойдут? — спросил он.

— Или от Брюнна, — кивнул рядом стоящий штабной адъютант Коновницын. — Хотя… я не удивлюсь, если ударят в лоб, как под Ульмом.

Мимо прошел ротмистр с перевязанной щекой. Потом артиллерийский капитан, тот самый, кому я помог своим механизмом. Подмигнул мне, склонившись учтиво. За ним… А за ним — он.

Снова он. В узкой шинели без знаков различия. Мне стало жутко. Ведь ни один патруль его не останавливает. Ни один офицер не проверяет его документов. Завидев соглядатая из числа аракчеевцев, каждый штабной офицер старался спрятать глаза, уступая дорогу. Так, беспрепятственно, они и ходили по лагерю. Мы насчитали троих, а сколько таких еще было? Каждый из шпионов, вероятно, следил за кем-то из своих личных объектов, к которым были негласно приставлены. Кто-то за Багратионом, кто-то за Долгоруковым, а вот этот за мной. Не за Кутузовым, а лично за мной — это я уже понял, когда император прилюдно похвалил мои разработки. И что из этого следует? — спросил я себя. — А то, братец Довлатов, что тебя скоро захватят аракчеевцы. Поместят в темный подвал, и будешь там чертить свои изобретения, питаясь хлебом с водой в окружении крыс.

Словно кукловод, то показывающийся в массе, то исчезающий в дымке, незаметный, но постоянный, мой личный шпион не приближался ко мне. Я чувствовал его присутствие как ветер, проходящий сквозь щели.

— Сегодня он смотрел на карту, — шепнул Иван Ильич. — Стоял за твоим плечом, как только ты отошел.

— Думаете, Аракчеев замешан?

— А ты думай глубже. Возможно, Александр.

— Зачем?

— Чтобы понимать, на что ты способен. И на что решится Кутузов. Возможно, вы оба не на своих местах.

О, как он был прав! Я хотел подтвердить, но как объяснить человеку девятнадцатого века, что я нахожусь не на своем месте лишь потому, что мой разум в теле Довлатова прибыл из будущего. Как разъяснить, как втолковать, что я дитя совершенно иного века, и что мои достижения здесь у них, всего лишь изобретения грядущих столетий?

Мысли оборвались сами собой, потому что в этот момент раздались шаги. Не шаги, а чеканная поступь сапог. Медленно, с характерными щелчками о гравий.

— Поручик Довлатов? — раздалось за спиной.

Обернулся. Передо мной стоял майор с документом в руке.

— Подпишите. Отныне вы прикомандированы к Главной квартире командующего армией. По личному распоряжению Его Императорского Величества.

— Меня? — переспросил я.

— Вас.

И ушел, не дав объяснений.

Я стоял с листом в руках, ощущая, как холод сочится под шинель. Позднее Кутузов выслушал это.

— Вот и началось, — вздохнул он.

— Что началось, Михайло Ларионыч?

— Ты стал собственностью. Императорской. Теперь не мне решать, куда ты пойдешь, что изобретешь и кого спасешь. Тебя берут на поводок.

— Вы считаете…

— Я считаю, что за нами — не один шпион. Они сеткой опутали нас. Кто-то уже докладывает Аракчееву, кто-то будет принимать решения у самого императора. Две власти сразу. Интересно, какая из них пересилит другую? Государева, или его фаворита?

Он отхлебнул настойку, поставил стакан и добавил почти шепотом:

— Ты оказался слишком мудрым в своих изобретениях, Гриша. А Александр не любит, когда кто-то действует без его ведома. Даже на благо нашей отчизны.

Ночью нас подняли по тревоге. Французы начали разведку боем. Перестрелка у деревни переросла в бой. Тут я тоже увидел, как быстро действует мой механизм. Батарея, которую мы едва успели поднять из грязи, нанесла удар точно по головным редутам французов. Несколько минут рубки на саблях, и линия прорвалась. Русские солдаты подгоняли штыками пленных. Сквозь клубы артиллерийского дыма виднелись группы раненых, сдающихся без боя. Мы победили. Локально. Но чувство было отнюдь не победное. Во всяком случае, для меня.

К утру ко мне подошел Новосильцев. Он держал папку с бумагами. Я даже не успел отдать честь, как он сам заговорил:

— Поручик Довлатов. Вы умеете чертить?

— Да.

— Умеете считать баллистику, вести таблицы, объяснять свои идеи?

— Умею.

— Тогда ожидайте. Вас скоро пригласят. Там и расскажете.

Ушел, не простившись. А на пригорке снова стоял серый человек.

На этот раз — с другой стороны лагеря.

Дорога вновь разбухла под дождем. Сапоги утопали в грязи, обозы буксовали, лошади храпели от натуги. Боев не было, но напряжение не спадало. Мы шли, а француз будто поджидал, не показывался. Затих, не спешил, сидел с расставленными ловушками с достоинством охотника. В штабе стояла мрачная тишина. Кутузов в этот день не принимал никого. Опухла правая нога, болела зарубцевавшаяся рана, и даже Багратиона выслушал сквозь зубы, велев тому:

— Действуй по здравому смыслу, а не по бумаге, Петр Иванович. Александр вблизи держится отрешенно, будто считает себя Македонским. А ты, голубчик, ссылайся на меня, ежели что. Вскорости мы тоже ударим Бонапартию в тыл. Но прежде, иди, братец, отдохни. А то лица на тебе нет, одни бакенбарды торчат.

Оба улыбнулись. Я вышел из штаба с картами подмышкой, и вновь, уже в третий раз за два дня, заметил того человека в шинели. Он стоял у обломанной изгороди, из раскрытого ворота виднелся плохо пригнанный мундир штабс-капитана. Не ел, не курил, не говорил ни с кем. Просто смотрел. Смотрел на меня.

Я пошел по другим делам, он оказался у кухни. Вечером у конюшен. Утром за церковью в деревне, куда я зашел на несколько минут. Ни слова, ни жеста, только глаза стреляли из-под фуражки. Я ничего не сказал Ивану Ильичу, но чувствовал, как внутри поднимается тот самый холодок, что не раз спасал меня еще в том, моем собственном времени. Рассудок вторил каждый день: «За мной следят. Целенаправленно. И не как за офицером, а как за инструментом».

Почему именно сейчас? Почему за мной, а не за кем-то еще? Да все очень просто. Я снова вернулся к своим ночным мыслям. Все эти месяцы я предлагал простейшие вещи в виде тележного тормоза, домкрата, подъемной штанги для батарей или дощатого каркаса для быстрой сборки понтонов. Все это вместе взятое слишком просто, чтобы быть гениальным. А тут, на тебе, вот вам, пожалуйста — сразу лафеты для пушек, калибр, баллистика, схемы утяжеленной артиллерии. Как говорят в моем времени: «и тут Остапа понесло…»

Засветился, едрена феня! Не выдержала душа поэта, а точнее, мастера-станочника. Забыл, в каком веке нахожусь, среди какого двора, где на каждом углу шпионы. Плюс на «всю ивановскую» перед рядами офицеров меня похвалил император. Вот и пожинай теперь лавры, идиот! — обругал сам себя.

Аракчеев.

Это имя шевелилось у меня в голове, как заноза.

Он не мог не знать. Он не мог не понять. И, может быть, уже не раз слышал от кого-то, говорившего шепотом:

— У Кутузова при штабе ходит один адъютант. С головой-то он будто откуда-то с заморских берегов. Уж больно хитер и разумен, ваше сиятельство…

А я представлял себя за толстыми стенами крепости. С чернильным набором, пыльными книгами, на расчерченном полу, где мне приказано будет чертить винтовки, пушки, машины. Аракчеевский человек приедет за мной, и у него будут на то полномочия. Государь, хоть и юн, но на поводке своего фаворита. Михаил Илларионович, хоть и велик, но не всесилен. Здесь еще не Бородино, когда он сможет меня защитить. Здесь под боком государь, а люди Аракчеева вершат судьбы многих.