— Ушли в овраг, — бросил он. — Один хромал. Второй знал дорогу. Не местные дураки, а те, кто готовился.

— Видел лица? — спросил Кассиан.

— Нет. Иначе принёс бы.

Освальд мрачно почесал бороду.

— Хромого найдут. Север любит следы.

— Если не спрячут раньше, — отозвался Кассиан.

Елена слушала их и ощущала, как понемногу смещается сама ткань происходящего. Ещё несколько недель назад рядом с её именем звучали шёпоты о брошенной жене. Потом — насмешливое любопытство к столичной даме в развалюхе. Потом — осторожный интерес к хозяйке, у которой можно поесть по-человечески.

А сейчас?

Сейчас люди стояли в её дворе, таскали воду, поднимали песок, спорили о дозоре и смотрели уже не на генералскую бывшую.

На неё.

Это было почти непереносимо острым чувством.

Потому что доверие — штука страшнее любви. Его нельзя выпросить, нельзя купить, нельзя приказать выдать по контракту. Оно либо приходит после общей беды, либо нет.

Утро наступило серым и жёстким.

Северная стена ещё пахла гарью. В пристрое стоял дымный холод. Но таверна открылась.

Разумеется, открылась.

Елена спустилась в зал раньше всех, ещё до полного рассвета, и просто постояла там минуту, глядя на столы, печь, окна, на мокрые следы после ночной суматохи. Дом устал. Но стоял.

И вместе с ним стояла она.

— Вы вообще спали? — спросила Грета, входя с корзиной дров.

— Немного.

— Врунишка.

— А вы?

— Я старая северная женщина. Мне и не такое не спать доводилось.

Грета поставила корзину и вдруг, очень неловко для себя самой, добавила:

— Хорошо, что не сдались.

Елена подняла на неё глаза.

— Я бы предпочла, чтобы мне дали шанс выбрать это без пожара.

— На Севере так редко балуют.

Но в голосе кухарки было уже не прежнее испытующее недоверие. Там было что-то другое. Не нежность — Грета, вероятно, предпочла бы подавиться половником, чем проявить её так явно. Признание.

Через час в таверне уже было людно.

И не из-за пожара. Не только из-за него.

Люди шли посмотреть, да. Послушать. Понюхать горелую стену, если уж честно. Но они оставались. Заказывали еду. Спрашивали, как помочь с починкой. Старик-плотник из соседнего двора пообещал посмотреть балку у сарая “не за красивые глаза, а потому что у вас теперь тут людно”. Две женщины из посёлка, те самые, что вчера брали кашу детям, принесли свежий хлеб. Один солдат гарнизона оставил монету “на починку крыши” и смутился так, будто признался в любви.

К полудню Елена поняла, что происходит что-то большее, чем просто сочувствие.

Таверна становилась местом, которое начали считать своим.

Освальд пришёл после обеда.

Не один — с двумя мужиками из управы и писарем, молодым, нервным, слишком часто моргающим.

— Я решил, — сказал староста без предисловий, — что раз уж у нас тут поджоги и подлоги, то будем смотреть бумаги по-настоящему.

Елена опёрлась ладонью о стойку.

— Какая вдохновляющая перемена.

— Не язви. Мне вчера чуть полгорода не разбудили, пока спасали твою стену. Это уже общественное неудобство.

— И только поэтому вы здесь?

Освальд уставился на неё.

— Нет, хозяйка. Ещё и потому, что если бы ты вчера сдалась и сказала “пусть горит”, я бы сегодня сюда не пришёл.

Это было сказано грубо. Почти сердито.

И всё же она услышала главное.

Писарь развернул бумаги на столе у окна. Настоящие. Новые. Старые. Копию уведомления Хольма. Выписки. Список старых участков. Кассиан стоял чуть в стороне, но его присутствие ощущалось так же тяжело, как меч на поясе у человека, который ещё не решил, нужен ли он уже сейчас.

Арден тоже спустился впервые.

Бледный, с перевязанным боком, в простой рубахе, одолженной у Брана, и с лицом человека, которому одинаково неприятно и стоять, и признавать, что без помощи он ещё не держится как следует. Он сел ближе к печи, но слушал так, будто каждое слово прибивало гвоздями карту у него в голове.

Елена заметила это.

И заметила ещё кое-что.

Когда Освальд назвал имя Хольма, Арден не вздрогнул. А вот когда писарь, заикаясь, упомянул столичную посредницу, через которую шла часть бумаг, в лице Ардена мелькнуло очень краткое узнавание.

Слишком быстрое для случайности.

Елена не подала виду.

Пока.

— Вот, — сказал писарь, разложив листы. — По новой заявке выходит, что прежняя передача северного участка в составе «Северного венца» была неполной, без окончательного подтверждения прав на складской двор.

— А вот по старому реестру дома Эйрн выходит, что склад был привязан к трактирному двору как вспомогательный объект, — сказала Елена.

Писарь нервно сглотнул.

— Да, но…

— Никаких “но”, — отрезал Кассиан. — Если старый реестр не был отменён законно, новый заявитель не имеет права требовать передачу через городскую управу.

Писарь побледнел ещё сильнее.

Освальд перевёл взгляд с одного на другого.

— Выходит, нас пытались протащить через лазейку?

— Выходит, — сказала Елена, — что кто-то рассчитывал, будто у хозяйки таверны не хватит зубов дойти до бумаг раньше, чем её выдавят.

Один из мужиков из управы хмыкнул.

— А у тебя, значит, хватило.

Она встретила его взгляд спокойно.

— Как видите.

И тут случилось то, чего она не ожидала даже теперь.

Женщина в тёмной шали, стоявшая у стойки с самого начала разговора — одна из тех, кто помогал ночью, — вдруг громко сказала:

— И хорошо, что хватило. Иначе нас бы тут всех потом по новой цене доили за каждый мешок через этот тракт.

Кто-то у окна поддержал:

— Верно.

Другой голос, мужской:

— Хольм бы первый начал.

Третий, уже громче:

— А у хозяйки хоть суп нормальный.

Это вызвало смех.

Нервный. Короткий. Но живой.

Потом ещё одна женщина, пожилая, в шерстяном платке, сказала совсем просто:

— Эта таверна теперь её. И горела она с нами вчера, а не господин Хольм.

И вот тут что-то переломилось окончательно.

Не в сюжете даже. В воздухе.

Люди в зале перестали быть зрителями чужой скандальной истории.

Они стали стороной.

Елена стояла у стойки, слушала эти голоса и чувствовала, как внутри медленно, очень медленно, становится твёрже то место, которое раньше болело каждый раз, когда её имя связывали только с Кассианом.

Нет.

Уже нет.

Она — хозяйка этого дома.

И Север это увидел.

Освальд хмыкнул, окинул зал взглядом и, кажется, понял ровно то же самое.

— Ладно, — буркнул он. — Значит, так. До окончательного разбора никакая бумага Хольма здесь силы не имеет. Я сам это подпишу. А если кто полезет ночью ещё раз — пусть лучше сначала завещание оставит.

Грета одобрительно кивнула из-за стойки.

— Вот это уже разговор.

Но на этом не закончилось.

Арден подошёл к Елене, когда люди начали расходиться от стола, а спор по бумагам перешёл в унылую канцелярскую ругань.

— Хозяйка, — тихо сказал он.

— Говорите.

— В бумагах, что принесли из управы… там было имя посредницы?

— Было.

— Какое?

Елена посмотрела на него внимательнее.

— А вам зачем?

Он чуть сжал челюсть. Ему явно не нравилось, что приходится объяснять.

— Потому что ночью, когда меня брали, я слышал разговор. Не весь. Только обрывки. Один из них назвал женщину. Я тогда решил, что это просто связная при дворе.

— И?

— Имя было не местное. Из столичных.

Сердце у неё стукнуло сильнее.

— Какое?

Арден замолчал на секунду.

Потом сказал:

— Леди Эстейн.

Всё.

Вот теперь внутри не просто похолодело.

Стало тихо.

Совсем тихо.

Лиора.

Опять.

Но уже не как салонная змея, не как красивая интриганка, не как женщина, ради которой унизили жену генерала.

Глубже.

Шире.

Грязнее.

Елена смотрела на Ардена и почти физически ощущала, как отдельные куски начинают сходиться в единую, уродливую картину. Письмо Селесты. Давление на Кассиана через двор. Перевод имущества. Увязка с северными поставками. Попытка выдавить её с земли. Подлог. Поджог.