Я киваю. Он прав. Может быть, душ и несколько часов сна действительно помогут мне перезагрузиться. Возможно, в голове прояснится хоть одна новая идея, как вытащить Викторию.

Направляюсь в одну из гостевых спален в западном крыле особняка, которую уже мысленно считаю своей. Комната просторная, с массивной антикварной мебелью, и ванной, больше обычной городской квартиры. А вид из окон в пол открывает весь передний двор — идеальный обзор. Идеальное место.

Я единственный, кто живет в этом крыле.

Полная приватность.

И полное одиночество.

Я никогда не думал, что все это зайдет так далеко. Что я действительно влюблюсь в Викторию. Буду скучать по каждому ее движению, каждому взгляду, каждому чертову слову, как только она исчезнет из моей жизни.

Я скучаю по ее смеху. По ее синим глазам, которые при определенном свете становились почти фиолетовыми. По тому, как ее волосы небрежно спадали на плечо, когда она шла мимо.

Черт, я просто скучаю по ней.

Когда оказываюсь под струей воды, настолько горячей, насколько могу терпеть, не обжигая кожу, перебираю в голове все, что мы уже успели сделать.

Мы начали с объектов, зарегистрированных на Нолана, проверяя один за другим. И каждый раз — пусто. Викторию держат где-то, но это явно место, о котором знает только сам Нолан. А поскольку он и его самые верные люди находятся там же, те, кого мы пытались допросить, не знают ровным счетом ничего.

Баз пробовал отследить IP-адреса отправителей писем, но сигналы всегда прыгают по всему миру и в итоге уводят нас в Китай или Австралию. Тупик.

Нолан все продумал до мелочей, когда решил похитить Викторию. Он держит ее в месте, которое мне, возможно, никогда не найти. И замел следы слишком хорошо. Слишком.

Я со всей силы бью кулаком по мокрой кафельной стене. Боль мгновенно отзывается в костях, уходит вверх по предплечью, но я даже не вскрикиваю. Я злой. Разбитый. Бессильный.

Что-то мы упускаем. Но что не знаю.

Закончив с душем, одеваюсь и валюсь лицом вниз на кровать. Спустя пару минут проваливаюсь в сон.

Но даже во сне нет покоя.

В моих кошмарах крики Виктории, ее плач. И там я не могу ее спасти.

Девятый день, или, может, десятый. Я уже не считаю. Раньше они регулярно давали мне еду, чтобы у меня хватало сил выносить все то, через что меня проводят. Но теперь перестали кормить совсем.

Живот скручивает от голода, но при одной только мысли о еде подступает тошнота.

Кажется, я умираю.

Нет. Я знаю, что умираю.

Вопрос лишь во времени когда мое тело окончательно сдастся.

Двигаться больно. Но больше всего больно дышать.

Я тону, даже когда нахожусь далеко от воды. Каждый вдох и выдох сопровождаются хрипом, похожим на предсмертный. Я боюсь, что умру мучительной смертью, задохнувшись.

Когда за дверью слышатся шаги, все мое тело замирает. Каждый раз, когда она открывается, случается одно из двух — либо мне приносят еду, либо начинается пытка.

А раз они меня больше не кормят…

Это может значить только одно.

Скрип поднимаемой балки обрушивается на меня, как удар в грудь. Сознание не успевает среагировать, тело уже знает, что сейчас начнется ад. В нос ударяет запах мочи, я теряю контроль над собой от чистого, ничем не разбавленного ужаса.

Тихий, сдавленный стон вырывается из меня. Я съеживаюсь, сворачиваясь в комок на одеяле, расстеленном на холодном бетонном полу.

Только не снова. Не сейчас.

Я не выдержу еще одну пытку.

Да, я говорила себе то же самое и раньше. Но сейчас… Сейчас я действительно не уверена, что доживу до следующего раза.

Тело больше не борется.

Разум шепчет сдайся.

Никто за мной не придет.

Так зачем тогда держаться? За что? За новую дозу боли?

Тяжелые шаги приближаются, пока не останавливаются рядом с моим ложем на полу. Я вся дрожу от холода, сырости, и страха. Я уже почти не чувствую себя живой.

— Посмотри на меня, — требует голос с легким ирландским акцентом.

Медленно открываю глаза и поворачиваю голову. Передо мной стоит Броуди, старший сын Нолана. Темные джинсы, черная рубашка с длинным рукавом. Высокий, мускулистый, с рыжевато-каштановыми волосами и каре-зелеными глазами.

Но все, что я вижу — это ненависть. Он смотрит на меня, как на грязь под ногами.

Наклоняется, тянется ко мне и я, неосознанно, отползаю назад, как раненое животное. Он фыркает, отстраняется и делает шаг назад.

— Я могу все это прекратить, Виктория, — говорит он после паузы.

Прекратить?

Я смотрю на него снизу вверх, не в силах произнести ни слова, тело сотрясается от дрожи.

— Я могу положить конец всем твоим страданиям. Прямо сейчас, — говорит он.

В чем подвох? — единственная мысль, которая пульсирует в голове. Подвох должен быть.

Словно читая мои мысли, Броуди продолжает: — Отец дал мне выбор решить, что с тобой будет. Сказал, если я хочу тебя в жены, то ты моя.

Он наклоняется и нежно откидывает влажные волосы с моего лица. На этот раз я даже не дергаюсь. У меня просто нет сил.

— Но сначала я хочу попробовать тебя сам. Понять, стоит ли тебя спасать, — произносит спокойно, и его рука скользит по моему лицу, затем сжимает грудь сквозь тонкую, почти прозрачную ткань платья.

— Отдайся мне добровольно и, может быть, я подумаю о том, чтобы пощадить тебя.

Беззвучный рывок проходит сквозь меня, как будто душа сжимается от унижения. Он сильно, болезненно щипает мой сосок.

Собрав в кулак последние остатки сил, срываю его руку с себя и смотрю прямо ему в глаза.

— Я лучше умру, — выдыхаю сквозь стиснутые зубы.

Он выпрямляется, со злостью глядя на меня сверху вниз.

— Как хочешь, шлюха.

Щелчок пальцев и в проеме появляются двое охранников.

— Время для следующей процедуры, — бросает он.

Я кричу, вырываюсь, кусаюсь, бьюсь, но мое тело слишком истощено, чтобы причинить им хоть малейший вред. Меня поднимают с такой легкостью, будто я кукла.

Пока они несут меня по коридору в ту самую комнату, которую уже мысленно назвала комнатой пыток, в голове пульсирует только одна мысль: на этот раз я вдохну воду. И все закончится.

Бороться больше не за что.

И когда мое тело обмякает в их руках, понимаю, что сдалась.

Я приняла свою судьбу. Я готова умереть.

Пятнадцать дней.

Пятнадцать гребаных дней, как Виктория все еще там, в руках у Нолана Фаррелла.

Сказать, что я на грани, — это ничего не сказать. Я не могу есть. Не могу спать. Черт, даже думать толком не могу большую часть времени.

Мой мир не вернется в норму, пока она не будет рядом.

Все должно было быть иначе. Да, я отомстил ее отцу. Но Виктория должна была пережить все это. Начать новую жизнь. Красивую. Спокойную. Без меня. Без грязи, которую приношу с собой.

Она должна была быть счастлива. Без меня.

А теперь она где-то там.

Заперта.

Избита.

Возможно, изнасилована…

От одной этой мысли мои ноги подкашиваются, пока я, шатаясь, дохожу до кабинета.

Баз уже внутри. По выражению его лица ясно, что пришло еще одно видео.

Они приходят каждый день. И с каждым днем у меня отрывается еще один кусок души, который уже никогда не вернется.

Каждая ее слеза. Каждый ее крик. Каждый раз, будто ножом по горлу.

Без слов опускаюсь в кожаное кресло. Пальцы словно не мои, когда жму на мышку, чтобы включить видео.

И как только оно начинается, не могу отвести взгляд. Это как авария, жуткая, страшная, но ты не можешь отвернуться. Я не хочу смотреть. Но я должен.

Примерно на середине видео меня пронзает странное, острое чувство.

Что-то не так.

Что-то очень не так.

— Нет… нет… нет… нет, — шепчу себе под нос, не моргая, сердце сжимается.

Это видео отличается от всех предыдущих, потому что Виктория не кричит. Ни разу.