— Почему вы не попросите своего сына?

Вопрос вырывается у меня прежде, чем я успеваю его обдумать. Может, в этом есть какой-то подвох, который я не вижу?

Теймураз издает короткий, сухой звук, больше похожий на выдох презрения, чем на смех.

— Ты реально предлагаешь мне отдать многомиллионный бизнес пяьнице-сыну, который разбазарит всё за год, если не за полгода?

Я чувствую, как снова краснею. Да. Глупый вопрос. Он абсолютно прав. Дамир не справился бы даже с собственной жизнью, не то что с фирмами.

— Я даю тебе выбор, — Лея, его голос снова становится ровным, деловым. — Ты получишь не просто бумажку для продления визы, а полноценный вид на жительство. Мы заключаем брак на взаимовыгодных условиях. Для начала, чтобы протестировать схему и твою… надежность, я перепишу на тебя две небольшие, но стабильные фирмы.

В голове моментально всплывают криминальные сводки. Мой взгляд сам собой скользит по его крепким, с проступающими венами рукам, ищу те самые татуировки, которые я мельком видела однажды, когда он закатывал рукава.

— А это… ничего нелегального не продаёте? — спрашиваю я тихо.

В его глазах мелькает что-то вроде искры развлечения.

— Логистика и стройматериалы. Цемент и фуры, а не кокаин и стволы, если ты об этом, — отвечает он сухо, но в углу его рта дрогнула едва заметная ниточка. — Плюс, мы назначим тебя номинальным директором в одной из компаний. Зарплата у тебя, разумеется, будет.

Мозг лихорадочно пытается вычислить подводные камни. Я рискую стать «крайней»: если схему раскроют, виновата буду я — наивная мигрантка, которую подставили. Меня могут обвинить в отмывании денег, в мошенничестве… Я не знаю их законов досконально. Это как идти по тонкому льду с завязанными глазами.

Но потом я поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами. Глубокими, черными, не сводящими с меня. Сквозь панику и недоверие пробивается странное, тихое желание… довериться. Почему? Потому что за все время моего знакомства с этой семьей, Теймураз Алханович никогда не повышал на меня голос, не позволял себе двусмысленных шуток, как его сын. Он был холодно-вежлив, почти отстранен, когда я приходила по дурацким бумажным делам к Дамиру. Его взгляд тогда оценивал, но не унижал.

Ну, конечно, он будет оценивать девушку, которую сын притащил домой и на которой собирается жениться. Тем более, когда по мне с головы до пят видно, что я не местная. Это логично.

В присутствии Барсова Старшего всегда было страшно, но… безопасно. Парадокс, который сейчас сводит меня с ума.

Лея, ты его совсем не знаешь, — кричит во мне голос разума.

Но другой голос, голос отчаяния, заглушает его: Это единственный выход.

Потому что я не потяну очную учебу, если меня не берут на работу, я не смогу её оплатить. А такие огромные деньги никто мне не даст на честном слове, да и не получится у меня их вернуть. Мне ещё за свою комнату оплачивать, за коммуналки, продукты.

Одним словом, я в полной яме.

Сделка, которую предлагает Барсов, звучит пугающе, но… логично. Штамп в паспорте в обмен на мое имя в его документах. Фикция, которая спасает нас обоих от реальных крахов.

И вот он пододвигает своё кресло еще ближе. Между нами и так не было и двадцати сантиметров, теперь я чувствую тепло, исходящее от него, улавливаю тонкий запах дорогого парфюма, кожи и чего-то мужского. Я неловко сжимаюсь, обхватываю себя руками, пытаясь стать меньше, незаметнее. Но он наклоняется ко мне, закрывая собой пространство, свет от люстры и весь мир.

Его взгляд приковывает, лишая возможности отвести глаза.

— Так что же, Лея? — говорит он тихо, и в его голосе нет больше делового тона. Есть низкое, вибрирующее напряжение, которое отзывается дрожью где-то глубоко внутри меня.

Когда он говорит «Лея»… Моё имя с его губ звучит… тяжело. Не грубо, а весомо, будто он выговаривает его намеренно медленно, ощущая вкус каждого звука. От этого по спине бегут мурашки от какого-то дикого, неприличного осознания.

— Ты выйдешь за меня?

— Ты выйдешь за меня?

Моё сердце колотится так, будто пытается вырваться из клетки рёбер и прильнуть к его ладони, лежащей на подлокотнике кресла — широкой, спокойной, с едва заметной белой линией шрама у большого пальца.

Не соглашайся. Шепчет последняя крупица инстинкта самосохранения.

Но виза? Заглушает её голос отчаяния, показывая мысленную карту тупиков.

Я в ужасе, ведь для продления визы у меня было лишь несколько вариантов: брак, учеба или работа. Но жених отказался от свадьбы, на простой работе не хотят возиться с мигранткой, которая к тому же выглядит как подросток, а в серьёзное место меня без опыта не берут, учёбу я не могу потянуть, хотя отучилась у себя на родине. Плюс ко всему министерство иностранных дел запрашивает деньги на счету для визы.

Я бросила мимолётный взгляд на Теймураза, в глазах которого искра азарта уже сменилась чем-то другим. Ожиданием? Уверенностью? Он не торопит меня, позволяет тишине делать свою работу: давить, растягивать мои нервы, вытаскивать на поверхность все мои страхи и… странную, необъяснимую надежду.

— А вы… а вы были женаты? — мой голос прозвучал хрипло, как будто я долго не говорила.

Вопрос вырвался сам, не от разума, а от внезапного острого укола любопытства, пронзившего слой страха. Дамир никогда не рассказывал мне о матери. В этом огромном, холодно-роскошном доме не было ни одной фотографии женщины. Ни следов. Ни памяти. Может, развелись? Или, что хуже…

Теймураз не ответил сразу. Он замер, а потом медленно, словно сопротивляясь движению, откинулся в кресле. Расстояние между нами увеличилось на несколько сантиметров, но гипнотическая близость не ушла — она лишь натянулась, как струна. Тяжёлый и пригвождающий взгляд не отпускает меня.

— Нет, — отвечает он наконец.

Я не поняла. Нет, не был женат? Тогда Дамир… Внебрачный ребёнок?

В голове, вопреки панике, заработала навязчивая арифметика. Теймураз Алханович выглядит на сорок, может чуть-чуть меньше. Идеально, дорого, мощно. Дамиру двадцать четыре. Можно, конечно, предположить шестнадцатилетнего отца, но даже эта безумная математика не складывается с тем властным, абсолютным контролем, который исходит от этого мужчины.

Шестнадцатилетний Теймураз, должно быть, уже был не мальчиком, а формирующимся вулканом, и мысль о нём, растерянном с младенцем на руках, кажется кощунственной.

Кто же была та женщина? И почему её не просто не было — её стёрли?

Я никогда не спрашивала об этом. Дамир сам не делился, отмахиваясь шутками или пошлыми намёками. Он с самого начала видел во мне лёгкую добычу, временное развлечение, а не человека, с которым стоит говорить о прошлом. Его прошлое было набором гламурных фото в соцсетях, моё — тем, от чего я бежала.

Я не стала расспрашивать дальше, только озвучила волнующий вопрос.

— Кхм… Как именно это будет?

— Для начала ты подтянешь русский язык, — резанул Барсов, и у меня уши покраснели. Ну, совершаю иногда ошибки, и что с того? — Я знаю, что у вас на родине разговаривают и на русском, и на родном. Но в бизнесе нужен хороший официальный язык. Мне нужен лояльный человек на этих активах. Номинальный директор, который будет делать ровно то, что ему скажут, без глупых инициатив. Ты идеально подходишь по своему… положению. У тебя нет здесь связей, чтобы плести интриги. Только я.

В его словах не было оскорбления, лишь холодный факт. И от этой откровенности становилось чуть легче дышать. Страшная правда лучше сладкой лжи.

— И, Лея. Для мира, для прессы, для всех, включая мой персонал и мою семью… это будет самый настоящий брак. Ты понимаешь меня?

— Ч-что… что это значит? Вы же сказали… ф-фиктивный будет брак, — голос сорвался на хриплый шепот. Я нервно закусила нижнюю губу до боли, пальцы вцепились в подол простенькой юбки.

— Брак будет юридической фикцией, но его оболочка должна быть безупречно реальной. Мы будем жить под одной крышей. Ужинать вместе. Появляться на людях как гармоничная пара. Ты будешь носить мое кольцо и мою фамилию. Всё это — обязательные условия сделки. Понимаешь, Лея?