Перевожу влажный взгляд в его глаза, те самые, что обычно спокойные, непроницаемые как замерзшее озеро. Сейчас это озеро треснуло, и из трещин прорывалась магма. В них нет ни капли алкоголя, только абсолютная, сконцентрированная ярость. Но не холодная, как у Дамира. Обжигающая. Такая, что от неё кровь стынет в жилах.

— Я п-провожу… Аню и… зайду, — пробормотал Дамир, заплетающимся языком пытаясь выиграть хотя бы пять минут перед расплатой.

Теймураз не удостоил это ответом. Он резко развернулся и пошел в сторону кабинета, не оборачиваясь, в полной уверенности, что за ним последуют.

И мне пришлось идти. Я прошла мимо Дамира, не глядя на него, чувствуя, как его пьяный, злобный взгляд провожает меня в спину.

Теймур.

Высокий, с пронзительными чёрными глазами и резкими чертами лица. Он всегда казался мне неприступной горой. Когда-то даже спас меня от Дамира, застав нас в странной ситуации. Теперь я понимаю, что тот случай в спальне парня, к которому я по глупости заглянула, был вовсе не случайностью. Дамир хотел… затащить меня в свою постель.

А я идиотка даже не поняла, что происходит. Сказала себе, что мне показалось. Померещилось.

Когда его отец снёс замок с двери, которая почему-то оказалась заперта, его сын соврал:

— Мы просто обсуждали банкетный зал!

Я просто хотела спастись. Но оказалась в ситуации похуже.

Исповедь.

В просторном кабинете я сиротливо села на краешек кожаного дивана, не в силах сдержать рыдания.

— Он… обещал… визу… — слова рвались сквозь спазмы в горле.

Теймур молча подал мне хрустальный стакан с коньяком, я лишь мотнула головой. Не пью я.

Его взгляд скользнул по моим дрожащим пальцам, которыми я теребила пуговицы на белоснежной блузке. Теперь этот наряд казался костюмом клоуна.

— Расскажи всё. С начала.

И я рассказала. Про отчима, который смотрел на меня голодным взглядом несколько лет. Про мать, предпочитавшую не замечать, закрывающую глаза на его «знаки внимания». Про побег с последними деньгами и дипломом в потрёпанной сумке. Про истекающий срок визы и необходимость найти законное основание для пребывания в их стране.

— Теперь у меня есть три дня до депортации, — прошептала я, глядя на свои колени. — Без документов на работу не берут. Никто не хочет проблем с мигранткой. А учеба для визы должна быть очной… у меня не получилось оплатить семестр. Домой мне нельзя! Ни в коем случае!

Теймур Барсов долго молчал, задумчиво поглаживая подбородок. Потом он медленно поднял взгляд на меня.

— Я помогу.

— … что?

— Только на моих условиях.

И снова этот взгляд. Та странная, манящая и пугающая искорка в его глазах, которую я вижу каждый раз стоит этому мужчине посмотреть на меня.

— Ты выйдешь замуж, Лея. За меня.

В этом кресле, в этом доме, в этом наряде невесты — везде я была лишней. Как и под собственной крышей, которая не смогла меня защитить от домогательств отчима.

Но нельзя давать себе слабину. Нельзя позволять этому… этому странному оцепенению, которое находит на меня в его присутствии, взять верх.

Всегда-всегда, когда он рядом, я чувствую себя так, будто меня поместили под стекло. Барсов видит слишком много. Замечает дрожь в пальцах, слишком быстрый вздох, малейшее движение и это сводит с ума. Потому что внешне…

Нет. Я даже не допускаю такой мысли. Он старше. Он отец того человека, за которого я, по глупости и необходимости, собиралась замуж. Его черты слишком резкие, взгляд слишком пронзительный, а сила в нём слишком очевидная и пугающая.

Это не привлекательность. Это угроза.

И если иногда мой взгляд задерживается на его руках с татуировками, на линии скулы, на том, как он заполняет собой пространство — это лишь животный инстинкт. Распознавание доминанта. Страх, замешанный на адреналине. Не больше.

Но я сломалась. Рассказала. Вывалила к его ногам всю свою убогую правду, которую скрывала от его сына. Про отчима, чей взгляд на моей коже оставлял ощущение липкой грязи. Про мать, которая выбрала слепоту. Про побег, который оказался не спасением, а лишь переходом в другую ловушку.

Сказать это вслух все равно что перерезать последнюю нить. Я оголила самое больное, самое унизительное. И теперь сижу перед ним голая душа в дурацкой блузке.

Я не смотрела на него, но кожей чувствовала тяжесть его размышления. Он взвешивал. Оценивал.

И когда он заговорил снова, мое сердце на секунду замерло, а потом забилось с такой силой, что звон пошел в ушах.

Брак. С ним.

Я подняла глаза, встречаясь в его с той самой искрой.

Той, что я ловила краем глаза за обедом, когда он смотрел на меня поверх бокала. Той, что мелькала, когда он поправлял свой пиджак на выходе, а его взгляд скользил по мне, быстрый, как удар хлыста. Она всегда пугала и смущала одновременно. Заставляла внутренне сжиматься и… краснеть. От стыда. От гнева. От чего-то еще, в чем я никогда, НИКОГДА себе не признаюсь. Это не интерес. Нет. Это просто реакция на опасность. Как у кролика перед удавом. Вот и всё.

Сейчас эта искра в его глазах не просто мелькает. Она разгорается.

«Ты выйдешь замуж, Лея. За меня.»

Страх, который я всегда к нему чувствовала… в нём никогда не было отвращения. И в этом было самое большое предательство. Предательство самой себя.

— Т-Теймураз Алханович… я н-не совсем понимаю…

— Всё очень просто, — его спокойный и властный баритон разрезает мою растерянность. Он хлопает себя по бедрам, решительно вставая с массивного кожаного кресла, которое скрипнуло под его весом. — Я предлагаю не просто брак, а фиктивный. Понимаешь?

— Ф-фиктивный?

— Да. Мы можем помочь друг другу.

Я кошусь на него странно, почти подозрительно. Помочь ему? Чем это я, обремененная безденежьем и депортацией, могу помочь такому человеку? Моя жизнь поместится в карман его пиджака, и он этого даже не заметит.

Барсов снова наливает себе на дно хрустального бокала янтарную жидкость и неспеша пригубляет.

— Моё имя в санкционном списке. Бизнес трещит по швам, активы могут быть заморожены или конфискованы.

— Хорошо, — палю я, и тут же кусаю язык, чувствуя, как по щекам разливается жар. — В смысле, мне жаль, что у вас такие проблемы, и всё же… причём здесь я и моя депортация?

— А притом, малышка. Щас всё объясню.

Малышка. Слово обжигает, как пощечина, но совсем иного рода. Оно звучит не отцовски, а… снисходительно-собственнически. От него по спине пробегает противный, предательский холодок, смешанный со смущением. Я краснею еще сильнее, ненавидя себя за эту реакцию.

Теймураз пододвигает своё тяжелое кресло на колесиках прямо к дивану, сокращая дистанцию до неуместной. Он оказывается так близко, что наши колени почти соприкасаются. Я судорожно пытаюсь одернуть подол юбки, который задрался, обнажая колени. Бесполезно. Его тяжелый взгляд скользит по ним на мгновение, прежде чем вернуться к моему лицу. Я чувствую себя полностью обнаженной.

— У тебя чистая репутация, нет связей с бизнесом, иностранное гражданство мне только на руку. Я так думаю, что долгов-судимостей у тебя тоже нет?

Я лишь качаю головой, не в силах вымолвить слово.

— Как моя жена, ты легально получаешь право подписи, но реальные решения принимаю я, разумеется. И если власти начнут проверку, формально владелица активов — простая иностранка, а не я.

— И вы… вы правда доверите огромный бизнес какой-то мигрантке без документов? — вырывается у меня, и в голосе слышна не только недоверчивость, но и ужас перед такой ответственностью.

Теймураз смотрит на меня, и происходит что-то неожиданное. Уголки его глаз, обычно напряженные и строгие, слегка прищуриваются. Вокруг них появляется та самая редкая, едва заметная паутинка морщин. Искра в его взгляде не гаснет, а будто бы начинает мерцать с новым, нечитаемым оттенком: смесью амбиций и чего-то ещё, что заставляет моё сердце сделать неправильный, сбившийся ритм.