Я с силой отталкиваюсь от двери, прохожу несколько шагов по коридору, останавливаюсь. Дышу тяжело, как бык после боя. В глазах до сих пор стоит её образ: зелёные глаза, расширенные от испуга и стыда, губки с такой чёткой аркой над верхней, всегда сума сводили, слегка припухшие, влажные от меня. Мои собственные помнят их текстуру. Удивительно нежные и сочные. Как спелая ягода, которая вот-то лопнет. Как она сама.

Вся.

Хрупкая. Кажется, дунь и рассыплется. Но внутри… внутри стальной стержень. Она дерзнула. Дерзнула использовать меня, чтобы уязвить того ничтожного мальчишку. И в этот миг она была не сахарной ватой. Она была огнём. Острым, опасным, манящим пламенем. И я хотел этот огонь.

Хочу до сих пор. Хочу не просто поцеловать. Хочу растопить эту хрупкость на языке, смаковать каждый её вздох, каждый сдавленный стон. Хочу, чтобы она перестала бояться. Чтобы смотрела на меня не как на спасителя или тирана, а как на мужчину. Только мужчину.

И этот вид… Боже правый. Когда я увидел ее в своей рубашке. Чёрная, матовая ткань на её бледной коже. И то, что под ней… Оно не скрывало, а подчёркивало каждый изгиб, каждую линию её хрупкого, маленького тела, которое вдруг предстало передо мной в ошеломляющей, абсолютной женственности.

Да, Теймураз. Это был удар ниже пояса в прямом смысле. Чистой воды провокация, в которой не было ни капли её умысла. Оттого она и была в тысячу раз сильнее. В тот миг я едва не потерял последние остатки контроля. Не схватил её. Не прижал к той же стене и не доказал телом, насколько это — не ошибка.

А она… она просит прощения. Говорит, что больше никогда.

«Никогда» — не существует, Лея. Особенно когда ты теперь под моей крышей. В моём доме. Ты подписала договор, сама того не ведая. Не бумажный. Тот, что был скреплён губами. И я не собираюсь позволять тебе его разрывать.

Я слышу за дверью тихие шаги, шуршание пакета. Значит, Мария принесла всё необходимое. Хорошо. Пусть ест. Пусть поспит. Пусть пытается убедить себя, что всё это — стресс и случайность.

Я отворачиваюсь и медленно иду в гостевую спальню. Она находится в другом крыле. Далеко. Нарочно далеко. Потому что если я останусь рядом… если услышу её шаги за стеной…

Я срываю пиджак, швыряю его на кресло. Расстегиваю воротник. Дышу всё так же тяжело. В воздухе, кажется, до сих пор витает её запах — лёгкий, чистый, с оттенком чего-то лёгкого цветочного, чисто её.

Подхожу к мини-бару, наливаю виски. Пью залпом. Алкоголь обжигает горло, но не гасит пожар внутри. Напротив, будто подливает масла. Она там. Одна. В моей рубашке. В моей постели.

И боится.

Боится меня. Боится этой силы притяжения, которую не может объяснить. Спишет на стресс. На усталость. На что угодно. Пусть.

Я буду смаковать тебя, Лея. Как редкое вино. Как изысканный десерт. Каждый твой испуг, каждую непроизвольную улыбку, каждую искорку гнева в твоих глазах. Я добьюсь, чтобы слово «ошибка» навсегда стёрлось из твоего лексикона. Чтобы ты сама попросила, чтобы это повторилось.

Я ставлю бокал, смотрю в темное окно, где отражается моё искажённое напряжением, и уже пьяное лицо.

«Никогда не повторится»?

Мы посмотрим, солнышко моё. Мы ещё только начинаем.

Лея

Утро встречает меня бледным светом, пробивающимся в чужой спальне. Голова гудит от бессонной ночи, проведенной в метаниях между стыдом и навязчивым повторением вчерашних моментов. Шелковая пижама, мягкая и нежная, кажется на мне кощунством. Я спешно переодеваюсь в то, что приготовили: тёплые брюки и свободный свитер, качественные, безликие.

Выхожу в холл, на цыпочках, надеясь проскользнуть незамеченной, но он уже там.

Теймураз стоит у большого окна, спиной ко мне, в идеальном костюме цвета тёмного угля. Он смотрит в сад, и даже в его позе читается сосредоточенная, подавленная энергия. Я замираю, но он, кажется, чувствует мое присутствие. Поворачивается медленно. Его взгляд, ничего не выражающий, быстро скользит по мне.

— Доброе утро, — говорю я, и голос звучит сипло от недосыпа.

— Лея. — он кивает. — Завтрак подан.

— Спасибо, но… мне нужно спешить. Мне сегодня нужно подать документы в миграционную службу. Приём по записи. — я делаю шаг вперед, стараясь выглядеть деловито. — Вы сказали, что… что мне дадут свидетельство о браке. Оно мне нужно. Можете его передать?

Его брови едва заметно сдвигаются. Взгляд становится пристальным.

— Документы не убегут. Позавтракай сначала.

— Нет, правда, я не могу. У меня время истекает. Я опоздаю, — настаиваю я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Мне нужно вырваться из этого дома, из-под его взгляда, чтобы хоть немного прийти в себя.

Он смотрит на меня несколько секунд. Видит решимость или отчаяние в моих глазах? Челюсть у него слегка напрягается, я замечаю это крошечное движение.

— Хорошо, — говорит Барсов сквозь сцепленные зубы. — Я дам тебе документы, но я сам тебя отвезу.

Протест замирает у меня на губах. Спорить бесполезно, да и времени нет. Я просто киваю.

Дорога в машине проходит в гнетущем молчании. Барсов за рулём, сосредоточенный на дороге, я смотрю в окно, сжимая в руках папку со своими старыми бумагами. Он молча протягивает мне тонкий, еще пахнущий типографской краской документ. Свидетельство.

Когда он сворачивает к зданию миграционной службы, раздаётся звонок его телефона. Мужчина смотрит на экран, хмурится.

— Мне нужно ответить, это работа.

— Ничего, я справлюсь, — быстро говорю я, уже хватаясь за ручку двери. — Спасибо, что привёз.

Он хочет что-то сказать, но я уже выскальзываю наружу. Оборачиваюсь, вижу, как он смотрит на меня через стекло, его лицо выражает явное неодобрение. Но звонок настойчив. Он подносит телефон к уху, и его машина медленно отъезжает.

Я перевожу дух. Свобода. Временная, иллюзорная, но свобода.

Внутри здания холодно и безлико. Я пришла раньше всех и заняла очередь первой. Сердце колотится от надежды. В этот раз всё должно получиться. У меня есть законный брак. С Теймуразом Барсовым. От этой мысли всё внутри сжимается, но я гоню её прочь. Это формальность. Спасение.

Меня, как и в прошлые визиты, вызывает один и тот же мужчина. Недоброжелательный, с дотошным взглядом. Он кивает мне в сторону своего кабинета.

— Заходите.

Внутри пахнет пылью, старыми бумагами и чем-то затхлым. Я сажусь на стул, стараясь держать спину прямо, и протягиваю ему папку. Работник не спеша начинает разглядывать документы. Его взгляд скользит по моим старым справкам, он фыркает, что-то бормочет себе под нос. Свидетельство о браке он берёт в руки, но не читает. Просто вертит его в пальцах, бросая на меня тяжелые, сальные взгляды. Мне хочется сжаться, исчезнуть, но я смотрю в точку на столе, игнорируя его. Это цена. Цена за мою свободу.

Потом он щёлкает что-то на своём древнем компьютере, долго смотрит в монитор.

— Не вижу я вашего брака в системе, — наконец объявляет он, разводя руками.

— Как это? — тревожно вырывается у меня. — Я же только вчера… Мы вчера зарегистрировались. Вот свидетельство.

— Бумажка бумажкой, — он постукивает по монитору ногтем, — а система — системой. Данные могут заноситься с задержкой. Особенно если регистрация была вечерняя.

Мир рушится. Опять. Я чувствую, как подкашиваются ноги, даже сидя.

— Что… что мне делать?

— Зайдите попозже. Вечерком. К тому времени, может, и обновится, — его тон неприкрыто снисходительный. Он снова смотрит на меня, прищурившись. — Так быстро, говорите, успели? Вчера вечером? Шустрая.

От его тошного любопытства меня мутит. Я молча забираю документы, сунув их обратно в папку. Свидетельство кажется теперь бесполезным куском бумаги.

— Спасибо, — бормочу я и выбегаю из кабинета, из этого здания, на холодный уличный воздух.

На сердце тяжелый, ледяной ком. Очередная надежда рассыпалась в прах. Что теперь? Возвращаться к Теймуру? Смотреть в его проницательные глаза и признаваться в очередном провале? Нет. Нет, я не могу.