Его большой, палец с нежностью стирает слезу, скатившуюся с моей щеки.

Я больше не пыталась что-то понять. Я чувствую. Чувствую, как что-то неумолимо сжимается в самой глубине, собираясь в тугой, сверкающий узел. Мое дыхание превратилось в короткие, прерывистые вздохи в такт его движениям. Мир расплылся в мареве, остались только его глаза, темные и бездонные, притягивающие, как гравитация.

— Я не могу… — прошептала я, не знаю прошу ли о пощаде, или молю не останавливаться.

— Можешь, — его голос пробирается сквозь собственное напряжение. — Со мной ты можешь всё, Лея.

И он целует меня. Уже не так нежно, как в тот в первый раз, и как… в последний. Немного жестко, выбивая из моих губ рванные стоны своими толчками.

— Гмф…

Его губы, в нетерпении сминающие мои. Его бедра, вбивающиеся в мои… Это комбо возносит меня куда-то вверх до звездочек в глазах.

Волна обрушилась на меня разом, сокрушительной, ослепляющей лавиной. Мощный, всепоглощающий разряд, выжигающий изнутри всю боль, весь страх, всю память. Мое тело выгнулось в крике, пальцы впились в его спину, а мир свернулся в яркую точку света где-то за закрытыми веками.

И вперемешку с собственной капитуляцией я почувствовала, как его железный контроль дал трещину и рассыпался. Слыша мой сдавленный стон, чувствуя, как мое тело сжимается вокруг него в спазмах наслаждения, Барсов издает низкий, животный рык. Звук чистой, неподдельной победы и полной потери себя. Его движения становятся резче, глубже, последние несколько толчков лишаются всякого изящества, в них только сырая, настоящая потребность.

Он замирает, вонзившись в самую глубь, где его тело содрогается в немой судороге. Я чувствую его пульсацию внутри себя: горячую, интимную, окончательную. Он тяжело опускается на меня, и его вес, который должен был бы раздавить, ощущается как единственное, что удерживает меня от того, чтобы разлететься на миллион осколков.

Дыхание Тея горячей волной растекается у меня на шее. Я не могу пошевелиться, не хочу. Мои пальцы медленно разжимаются, скользя по его вспотевшей спине.

Он первым нарушает молчание. Касается губами моего плеча, затем виска, без страсти, просто как проверку реальности. Потом медленно, будто преодолевая силу притяжения, приподнимается на локтях, чтобы взглянуть на меня.

Его лицо… оно другое. Размытое от страсти. Уязвимое. В темных глазах еще плавает остаточная буря, но на поверхности уже тишина и что-то бездонное.

Он медленно, будто боясь причинить новую боль, выходит из меня, но не отдаляется. Тей перевернулся на бок, увлекая меня за собой, и притянул к своей груди так крепко, как будто я была воздухом, а он человеком, который только что всплыл с глубины. Его рука легла мне на волосы, большая ладонь полностью охватила затылок.

— Всё кончилось? — глупо спрашиваю я шепотом.

Меня рывком подминают под себя, даже пискнуть не успела.

— Нет, солнышко, — он снова целует меня в губы, коротко, но со всей нежностью, на которую способен. — Это только началось.

Каждый мускул в моём теле ноет приятной, странной усталостью, а между бёдер тлеет тупая, пульсирующая боль — напоминание о его размере, о том, как он заполнял меня до самого упора. Физическое чувство было таким всепоглощающим, что не оставило места для мыслей.

До этого момента.

Теперь, когда дыхание выровнялось, когда я начала четче ощущать тяжёлую руку на талии, в голову лезут другие картины. Не его ладони на моей коже и не его шепот в темноте. А другое лицо. Насмешливое, легкомысленное. Дамир.

Мой бывший жених. Парень, за которого я планировала выйти замуж. И его… отец.

Тонкая ледяная струйка стыда просачивается сквозь тепло после близости. Что я наделала? Я переспала с отцом парня, которого ещё недавно считала своим спасением. Это как-то… грязно. Странно. Противоестественно. Он ведь, наверное, видел нас с Дамиром вместе, думал о нас как о паре… А теперь…

Я невольно морщусь, и моё тело напрягается в его объятиях.

Теймур чувствует это мгновенно, поглаживающие пальцы на моей талии замирают.

— Лея? — хриплый от страсти и усталости голос звучит тревожно. Он приподнимается на локте, вглядываясь в моё лицо в полумраке. — Тебе больно? Я же говорил подождать, дать тебе время… — мужчина резко откидывает одеяло, и его лицо искажает настоящая паника при виде пятен крови на простыне. — Боже, я… я думал, порвал всё к чёрту. Лежала бы сейчас в больнице. Прости.

Он говорит это с такой искренней, сырой тревогой, что стыд внутри меня отступает перед волной нежности. Я хватаю его за руку, не давая ему вскочить и, судя по всему, уже мчаться за аптечкой или вызывать врача.

— Нет, — быстро говорю я. — Нет, Тей, не больно. Ну, не так… Я просто задумалась.

Он замирает, изучая моё лицо. Его паника сменяется сосредоточенным вниманием.

— О чём?

Я отвожу взгляд, глядя на его грудь, на тёмные волоски, которые только что целовала. Легче говорить, не встречаясь с его глазами.

— О Дамире. — Произношу я имя вслух, и оно звучит как щелчок замка. — Ты же… ты его отец. Ты выгнал его из дома из-за меня?

Тей медленно опускается обратно на подушку, но не отпускает меня.

— Нет. Не из-за тебя. И… не совсем отец.

Я резко поворачиваю голову, уставившись на него. «Не совсем отец»? Что это значит?

Барсов видит мой немой вопрос и тяжело вздыхает, проводя рукой по лицу.

— Он не мой сын, Лея. Не биологически.

В комнате будто выбили окно. Всё, что я думала, что знала о них, рушится в одно мгновение.

— Как… что? — выдавливаю я в шоке.

— Он сын моей младшей сестры, — говорит Теймур, глядя в потолок. — Она погибла в автокатастрофе, когда Дамиру было пять. Его отец… ну, тот человек, который его зачал, — мужчина подбирает слова с явным усилием. — отказался от него при рождении. Сказал, не его проблемы. Кто-то же должен был позаботиться о ребёнке. Я забрал его. Дал свою фамилию. Попытался быть отцом.

Тей замолкает, и я вижу, как сильно это давит на него даже спустя столько лет.

— И из-за этого… из-за этого я столько лет не мог расслабиться. Не женился ни разу. Боялся, что жена не примет чужого ребёнка. Боялся, что Дамир будет ревновать, чувствовать себя брошенным. Боялся, что не смогу разделить себя поровну. А в итоге я упустил всё. Время, когда мог создать свою семью, родить своих детей. Всю свою жизнь положил на то, чтобы вырастить неблагодарного, зажравшегося эгоиста, который сбежал от тебя у загса. Я упустил всё.

Я понимаю его теперь совсем по-другому. Этот железный, непоколебимый мужчина… он всю жизнь был в заложниках у чувства долга и заплатил за это одиночеством.

Не думая, движимая внезапным порывом сострадания и той странной близостью, что теперь связывает нас, я поднимаю руку и касаюсь его щеки.

— Тей… Я… я могла бы. Если ты захочешь, подарить тебе ребёнка. Твоего ребёнка. Только… — мой голос срывается, и я отвожу взгляд, снова чувствуя приступ стыда, но теперь уже другого. — У меня тоже проблемы. После всего того стресса, после… — я не могу договорить об отчиме, но он понимает. Он всё понимает.

Напряжение с его лица спадает, сменяясь нежностью, от которой у меня ком в горле. Барсов не выглядит разочарованным. Он притягивает меня к себе, крепко обнимая, и целует в макушку.

— Солнышко моё, — шепчет прямо в мои волосы. — Ты уже подарила мне сегодня больше, чем я имел за последние двадцать лет. Не думай об этом. Не сейчас. Давай просто… будем. Ты и я. А там видно будет. Всё, что будет — будет нашим. Обещаю.

Я прижимаюсь к нему, закрываю глаза, и последние тени сомнений и стыда растворяются в его тепле. У нас впереди не призрак Дамира, а наше собственное, пусть и очень сложное, будущее.

— Но я отведу тебя к врачу. Я хочу, чтобы ты была здорова, Лея. Ты нужна мне.

Его слова обволакивают меня, как тёплое одеяло. Просто, чтобы была здорова. Впервые кто-то заботится обо мне так… бескорыстно. Это чувство даже страшнее боли, оно размягчает что-то глубоко внутри, заставляет снова поверить в добро.