— Что⁈ — голос Дамира срывается в визгливый фальцет. — Ты… Вы… С ней⁈ Отец, да вы с ума сошли! Она же моя… она…

— Она никогда не была твоей, — поправляет Теймураз, и в его голосе впервые слышится нечто опасное, животное. — Все это время ты играл на её доверии и бросил в самый ответственный момент. Но теперь она — моя. И если ты ещё раз посмотришь на неё тем взглядом, я лично вынесу тебя за порог. Понятно?

Я чувствую, как напряжены мышцы спины Барсова. Чувствую, как бьется его сердце — не так часто, как моё, но сильно, мощно, как удары молота.

Потом — сдавленное рычание, тяжелые шаги, и дверь захлопывается с таким грохотом, что вздрагивают стены.

Только тогда Теймур медленно, осторожно поворачивается. Его лицо — каменная маска, но в глазах бушует ураган. Он смотрит на меня, на мои широко раскрытые глаза, на руки, бессознательно сжимающие полы его рубашки на моей груди.

И его взгляд снова опускается ниже моего лица. На кружева. На мою кожу, покрытую мурашками. И в этом взгляде уже нет прежней ярости. Есть что-то другое. Непоправимое.

Воздух, который только что был наэлектризован яростью и чем-то ещё, теперь густой и тяжёлый, как свинец.

Что я наделала. Что я, черт возьми, наделала? Это не месть. Это… это безумие. Я поцеловала Теймураза Барсова. И он… он ответил. А главное как ответил! Можно подумать мы с ним давние любовники, которые год не виделись…

Горячий и удушливый стыд накрывает с головой. Я отпускаю рубашку, как будто она горит, и отступаю на шаг, натыкаясь на край кровати.

— Мне… мне нужно извиниться, — голос звучит жалко и сдавленно. — Это были обстоятельства. Стресс. Я… я не в себе. Я не думала. Это была ошибка. Большая, непростительная ошибка. Больше это никогда, слышите, никогда не повторится. Простите. Простите, пожалуйста.

Я тараторю, не глядя на него, обращаясь куда-то в сторону его груди. Готова провалиться сквозь землю. Он должен понять. Должен отнести это на счёт моего потрясения, на счёт истерики. Он же взрослый, мудрый. Он должен отмахнуться.

Но он молчит. Молчит так долго, что я не выдерживаю и поднимаю на него глаза.

Теймур стоит неподвижно. Его лицо — всё та же безупречная маска, но что-то в нём изменилось. Исчезла та животная уверенность, что была после поцелуя. Исчезла и ледяная ярость, обращённая к сыну. В его чёрных глазах — пустота. И кажется, в самом центре этой пустоты — крошечная, едва различимая трещина. Он смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Ошибка? — произносит он наконец. Только одно слово. Голос тихий, ровный, но в нём что-то дрогнуло, будто лопнула струна.

Я киваю, слишком быстро, слишком нервно.

— Да. Да, конечно, ошибка. Я была не в себе. Вы же понимаете, после всего, что случилось…

Он продолжает смотреть. Что он испытывает теперь? Разочарование? Горечь? Злость? Нет, не злость. Что-то более глубокое и уязвимое скрывается в этих загадочных глазах. И это пугает меня ещё сильнее. Почему он так реагирует? Почему не облегчённо вздыхает, что эта нелепая сцена закончилась?

— Я… я очень устала, — говорю я, ломая этот невыносимый взгляд. — Мне нужно… я хотела бы просто лечь спать. Если можно.

Ещё мгновение тишины. Потом он отводит глаза, и его лицо вновь становится непроницаемым, деловым.

— Да. Конечно.

Он делает шаг к двери, но не уходит, а замирает на пороге, не глядя на меня.

— Тебе принесут одежду. И ужин. В комнату, — он говорит это в пространство перед собой. — Ты можешь остаться здесь. Это самая тихая комната. Я займу гостевую спальню.

И уходит, не оглядываясь. Просто закрывает за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком.

Я остаюсь посреди огромной, чужой спальни, в его не застёгнутой рубашке, в полном ступоре. Сердце колотится где-то в горле. В голове — каша из стыда, страха и этого странного, щемящего чувства, которое появилось, когда он сказал: «Ошибка?». Почему он так сказал? Почему он выглядел… почти раненым?

Нет. Нет, это показалось. Стресс. Усталость. Он просто был в шоке от моей наглости, а я всё накрутила.

Он — Теймураз Барсов.

У него не может быть таких глупых, таких человеческих реакций. Он сделан из гранита и стали. А этот поцелуй… это был адреналин. Чувство власти. Месть Дамиру. Всё. Больше ничего. И его ответ… наверное, просто мужская реакция. Инстинкт. Да. Так и есть. Надо просто выспаться, и завтра всё встанет на свои места. Он одумается, я одумаюсь. Всё будет как надо.

Я механически подхожу к окну, смотрю в темноту сада. Внутри — ледяная пустота и почему-то предательская дрожь в руках, которую я не могу остановить.

Проходит возможно полчаса, как я слышу тихий стук в дверь.

— Войдите, — говорю я, не оборачиваясь.

Входит взрослая женщина в строгом темном платье — та самая, Мария, которую я частенько видела в доме. Она несёт большой деревянный поднос, от которого пахнет чем-то невероятно вкусным, и небольшой бумажный пакет.

— Добрый вечер, Лея. Ужин, — она ставит поднос на стол у кресла. Её взгляд абсолютно нейтрален, профессионален. — И одежда на ночь. Барсов велел передать, чтобы вы обязательно поели. До последней крупинки, — она делает едва уловимую паузу, подчеркивая последние слова.

— Спасибо, — бормочу я.

Мария кивает и так же тихо удаляется.

Я подхожу к столу. На подносе — тарелка с дымящимся стейком, овощами-гриль, легкий салат, теплая булочка и небольшой десерт в креманке. Порция огромная, рассчитанная на уставшего после тяжелого дня мужчину, а не на меня.

И куда в меня столько? Он что, решил откормить меня с первого дня? Или это такой тонкий намёк, что я слишком худая?

Я беру пакет. Внутри мягкая, дорогая пижама из нежно-голубого шёлка, явно новая, с бирками, и базовый набор туалетных принадлежностей.

Я сажусь на край стула, смотрю на этот роскошный ужин в чужом доме, в чужой пижаме, с губами, которые до сих пор помят вкус другого человека. И понимаю, что ничего не понимаю. Ни в его странной злости-не-злости. Ни в этой заботе, которая звучит как приказ. Ни в бешеном стуке собственного сердца, когда Теймураз смотрел на меня.

Закрываю лицо руками. Завтра всё будет проще. Надо просто пережить эту ночь и не думать о том, как он сказал «Ошибка?». И не вспоминать, как его губы отвечали моим.

Аппетита нет совсем, но почему-то гложет чувство, что ослушаться его в этом — страшная идея. Я беру вилку, механически отрезаю крошечный кусочек стейка. Это хоть какое-то действие. Хоть какая-то точка опоры в этом рухнувшем мире.

Теймур

Господи. Что она со мной делает.

Её губы… они мягче, чем я представлял за все эти долгие, мучительные месяцы. И в тысячу раз смелее. Этот поцелуй был как взрыв.

Её маленькие руки на моей шее… Я чуть не сломался. Чуть не забыл обо всём: о сыне, о договоре, о приличиях. Захотел затоптать этот огонь в ней и разжечь его снова, уже свой, чтобы горел только для меня.

А теперь она говорит эту чушь как будто я слепой. Как будто не чувствовал, как она ответила мне. В каждом вздохе, в том, как она прижалась… Чёрт. Она до сих пор в моей рубашке. И под ней… Нет. Не сейчас. Сейчас в её глазах паника дикого зверька, попавшего в капкан. Если я сейчас сделаю шаг, она сломается или сбежит навсегда. Надо брать под контроль. Себя. Её. Ситуацию.

Я не ухожу. Я стою в темноте коридора, прислонившись лбом к прохладному дереву двери. Физическая боль — ничто. Она тусклая, далёкая. Вся ярость, всё животное напряжение сконцентрировалось где-то в солнечном сплетении, тяжёлым, раскалённым шаром.

Ошибка.

Это слово висит в темноте перед глазами, жжёт изнутри. Оно звучало в её испуганном, виноватом голоске, как приговор.

Ошибка.

Тот поцелуй. Этот взрыв, к которому я шёл месяцы у себя в голове. Этот вкус, который сводил с ума ещё до того, как я к нему прикоснулся. Дрожь её тела, впервые не от страха, а от чего-то иного. Ответный вздох, который она вдохнула в меня. Всё это она называет ошибкой.