Я лежу, прижавшись щекой к его груди, слушаю ровный стук его сердца. Но в моей голове, помимо благодарности, крутится навязчивая, щекотливая мысль. Мысли, от которой становится и жарко, и страшно одновременно.

— Теймур… — мой голос звучит неуверенно, чуть ли не виновато. — Мы же… мы сейчас не предохранялись.

Я говорю это шепотом, будто произношу вслух какую-то запретную, волшебную формулу.

Его рука, лежащая у меня на талии, слегка сжимается. Он смотрит на меня так пристально, будто пытается прочитать в моих глазах не страх, а тайное желание. Потом что-то в его взгляде меняется. Каменная твердость тает, уступая место чему-то такому беззащитному и открытому, что у меня перехватывает дыхание.

— Если ты забеременеешь, я стану самым счастливым человеком на этой земле. Я… я даже мечтать о таком не смел, Лея. Не смел и думать, что у меня может быть своё. Наше.

В его глазах нет ни капли сомнения, ни тени расчёта. Только чистая, надежда и что-то ещё — благоговение перед этой возможностью.

Моё сердце делает в груди что-то невозможное — оно будто расправляет крылья. По моим губам, помимо воли, расползается робкая, сияющая улыбка, которую я не чувствовала на своем лице, кажется, никогда. Это улыбка не от спасения, а от… от предвкушения чуда.

Я вижу, как Барсов наблюдает за этой улыбкой, как затаивает дыхание. Потом он поднимает руку и большим пальцем очень нежно проводит по моей нижней губе.

— Лея. Солнышко моё… Ты станешь моей женой? По-настоящему. Не по контракту, не по сделке. Моей женой.

Он делает паузу, давая мне вдохнуть, осознать вес его слов.

— Мне важно, чтобы ты правильно подумала. Не сейчас, не в этой постели. Подумай завтра, через день, через неделю. Я не требую ответа сию секунду. Но я должен это спросить. Я хочу просыпаться с тобой каждое утро не как с временной гостьей или спасённой мною птичкой. Я хочу знать, что ты выбрала меня так же осознанно, как я выбираю тебя. Навсегда.

Он говорит, а я смотрю в его глаза и вижу в них всё: и его одиночество, и его страх всё потерять, и его железную решимость построить со мной то, чего у него никогда не было. Семью. Настоящую.

Мне не нужно неделю. Мне не нужно и дня. Ответ уже живёт во мне — тёплый, радостный и абсолютно бесстрашный. Но я киваю, потому что уважаю его просьбу. Потому что хочу дать ему эту уверенность, что мой выбор — не импульс, а судьба.

— Я подумаю, — шепчу я, целуя его в ладонь. — Обещаю, что подумаю очень хорошо.

Но в моих глазах, я знаю, он уже читает ответ. Тот самый, который заставляет его лицо озариться таким светом, перед которым меркнет всё — и прошлое, и боль, и одиночество. Он притягивает меня к себе, и его объятия говорят больше любых клятв. Здесь, в его крепости, в его постели, я наконец-то нашла не просто пристанище. Я нашла дом. И возможно, начало новой жизни для нас обоих.

Ответ приходит не из головы, а из самой глубины души, из того тёплого, светлого места, которое появилось внутри только с ним. Он живёт во мне с того самого пьяного поцелуя в темноте, рос и креп с каждым его взглядом, с каждым «солнышко моё», с каждой секундой, когда он был моей защитой и моим покоем.

— Мне не нужна неделя. Мне не нужен и день. Я уже всё решила.

— Лея…

— Я хочу быть твоей женой, Теймур, — перебиваю я его. — По-настоящему. Не по бумажке, не из-за визы, не потому что ты мой спаситель. А потому что ты — мой дом. Ты появился в моей жизни как гроза, перевернул всё с ног на голову и показал мне, что такое безопасность. Что такое забота без условий. Ты — первый человек, который увидел во мне не проблему, а… просто человека.

Слезы наворачиваются на глаза, но это не слезы боли или страха. Это очищение, согласие на счастье, которое я всегда считала невозможным после тех событий.

— Я выбираю тебя, — шепчу я, уже сквозь эту влажную пелену. — Осознанно. Навсегда. Я хочу просыпаться с тобой, спорить с тобой, делить с тобой всё: и тишину, и бури. Хочу, чтобы твой ребёнок, если ему суждено быть, рос в доме, где родители любят друг друга. Не по сделке. А вот так.

Я не могу больше говорить, комок в горле сдавливает всё. Но я не отвожу от него взгляд, позволяя увидеть в моих глазах всю правду, всю беззащитную, отчаянную искренность моего выбора.

И я вижу, как эта правда достигает его. Сначала — изумление. Потом — медленное, невероятное потепление в глубине карих глаз, будто где-то внутри него растаяла последняя глыба льда. Мужские губы трогает что-то неуверенное, почти робкое, а потом это превращается в самую ослепительную, самую счастливую улыбку, которую я когда-либо видела на его лице. В этой улыбке нет ни капли привычной суровости. Только облегчение. Только радость.

— Лея, — произносит он моё имя, как благодарственную молитву. Его большие, тёплые, чуть дрожащие руки охватывают моё лицо. — Солнышко моё… Ты только что подарила мне всё, о чём я боялся даже мечтать.

Мы целуемся с бесконечной, почти благоговейной нежностью.

— Тогда слушай, — говорит он, касаясь моего лба своим. — Не будет никакой фикции. Сделаем всё как положено. Ты будешь моей женой перед всем миром, и я сделаю так, чтобы ты никогда, ни на секунду не усомнилась в своём выборе. Я люблю тебя, Лея. Я, наверное, влюбился в тебя тогда, в темноте кабинета, ещё не зная, кто ты. И это единственное, в чём я в жизни абсолютно уверен.

И вот тогда мои слёзы прорываются наружу. Тихие, счастливые. Я обнимаю его в ответ, целую в шею, в плечо, в любую часть его, до которой могу дотянуться.

— И я тебя, — выдыхаю я. — Кажется, тоже с той самой темноты.

Мы лежим, сплетённые воедино, и будущее, которое ещё утром казалось такой пугающей неизвестностью, теперь раскинулось перед нами яркое, наше, настоящее.

На следующее утро меня разбудили неспешные передвижения по комнате. По всей видимости, Тей очень старался не шуметь, но я проснулась и долго смотрела на его голую спину, бугры мышц, крепкие ноги, пока он стоял, выбирая себе одежду из шкафа, с чашкой чая в одной руке.

Развернувшись, он заметил меня и улыбнулся, но в глазах читалась та самая стальная решимость, которую я уже научилась узнавать.

— Сегодня тебе никуда не нужно, — сказал он просто, поправив одеяло у моего подбородка. — Я решу один вопрос. Оставайся здесь, отдыхай.

Он не стал уточнять, какой именно вопрос. Но я поняла по тому, как его пальцы на секунду сжали ручку чашки, по той холодной тени, что пробежала в его взгляде. Он ушёл, а я осталась лежать в огромной постели, чувствуя смесь облегчения и тревоги. Он пошёл разбираться с тем человеком.

Я не узнала и, честно говоря, не хотела узнавать, что именно Барсов сделал. Но когда через несколько дней я, затаив дыхание, снова пошла в миграционную службу подавать документы — того офицера с наглыми глазами в том кабинете не было. На его месте сидела приветливая женщина, которая вежливо приняла мои бумаги и сказала: «Рассмотрение в обычном порядке». Ни одного лишнего взгляда. Ни одного намёка.

А через месяц, в тот самый день, когда мне в руки положили вид на жительство, долгожданную пластиковую карточку, которая означала свободу и безопасность, Теймур привёл меня в свой кабинет.

— Сядь, — сказал он мягко, указывая на кресло перед массивным столом. На столе лежала не папка, а целая стопка документов с синими печатями.

— Что это? — спросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается. Выглядело это слишком официально. Слишком серьёзно.

— Это наше будущее, — ответил он просто. — Вернее, твоя его часть. — Теймур перевернул верхний документ.

Это договор о переоформлении доли в одной из его фирм на моё имя.

У меня перехватило дыхание. Я пробежалась глазами по цифрам, по процентам. Это… невообразимо много. Больше, чем можно было заработать за десять жизней.

— Тей, я не могу… это же твой бизнес, ты его создавал…

— И теперь я делюсь им с женой, — перебил он твёрдо. — Это не подарок, Лея. Просто подушка, чтобы ты всегда чувствовала себя в безопасности, чтобы знала, что у тебя есть своё. Чтобы, — он сделал паузу, и его голос стал тише, но не менее твёрдым, — вдруг что… у тебя всегда была свобода выбора и средства на безбедную жизнь.