Во дворе их ожидали маленькие косматые животные, оседланные и готовые к прогулке, в том числе пони Марии по кличке Джуно и пони Ласти – Синдерс. Большинство из дюжины лошадок, вывезенных с дальних северных шотландских островов, были темно-коричневого окраса с густой, жесткой шерстью.
– Вы можете, мой дорогой Франциск, выбрать ту, какая вам больше нравится, – предложила Мария, жестом указывая на пони.
Он улыбнулся, не поняв по-шотландски, но догадавшись по жесту. Он подошел к самому маленькому животному с белой звездочкой на лбу.
– Я хотел бы вот эту, пожалуйста! – воскликнул он. – И я назову ее Марией! В честь моей невесты и гостьи.
Все засмеялись.
Следующие несколько теплых августовских дней гости провели во дворце Сен-Жермен-ан-Лейе. Плоская крыша дворца была обсажена деревьями и цветами и превращена в приятную для прогулок площадку со скамейками; оттуда открывался вид на окрестности и долину Сены. Король планировал построить еще один дворец на самом краю склона, с террасами, спускающимися далеко вниз, куда можно было бы пройти прямо из дворца или по длинным пролетам лестницы, сбегавшей вниз по обеим сторонам дворца. Строительство должно было скоро начаться.
Король, хотя и находился сейчас в дальних краях по государственным делам, постоянно присылал письма и заверял гостей, что они с королевой прибудут тотчас же, как только позволят дела. В то же время он дал понять, что герцогине де Валентинуа поручено выступать и действовать от имени его величества.
Герцогиня позаботилась о том, чтобы Мария смогла увидеться со своими родственниками – Гизами. Она нашла также на роль постоянного переводчика шотландца, бегло говорящего по-французски; переводчик обязательно должен был быть шотландцем, ибо только шотландец мог говорить и по-английски, и по-шотландски. Даже послы, которых направляли в Лондон из Франции, Испании и Италии, не говорили по-английски. Это был совсем малораспространенный язык, совершенно бесполезный и имевший ограниченное хождение, который игнорировался в дипломатическом сообществе. Однако некоторые шотландцы искали службы за рубежом, и во Франции уже можно было найти таких шотландцев, владевших двумя языками.
Три самые знатные особы в роду де Гизов – мать и старшие сыновья – явились в Сен-Жермен в полном блеске, прибыв верхом из фамильного дворца в Париже. Старая герцогиня Антуанетта, мать двенадцати детей, идол и любящий друг и опора своей дочери, Марии де Гиз, волевая и решительная женщина (рядом со своей комнатой она держала в галерее для себя гроб, чтобы, отправляясь к мессе, видеть его каждое утро). Она отлично держалась в седле и, как всегда, была одета во все черное. Ее грозный тридцатилетний сын – воин Франсуа – того же возраста, что и король, – прозванный французами Меченый из-за шрама на щеке – восседал на огромном жеребце каштановой масти. Его более юный брат Шарль, короновавший Генриха II и через пять дней ставший кардиналом в возрасте двадцати трех лет, прибыл на муле, покрытом темно-красной шелковой попоной, украшенной серебром.
Они подобно волхвам явились все вместе посмотреть на это дитя, на которое возлагали такие огромные надежды, – эту принцессу и королеву, явившуюся, словно звезда на северном небосклоне, чтобы привести наконец Гизов к славе и торжеству. Ведь, выйдя замуж за дофина и будучи преданной своей семье и ее наставникам, разве не должна Мария Шотландская стать их божественной покровительницей? Ведь каждый ее будущий ребенок будет на одну четверть Гизом, так что их род наконец станет в ряд королевских.
Правда, Гизы всегда настаивали на том, что происходят от Карла Великого, но это было мифологическое и туманное прошлое, а эта умная и, по общему мнению, очаровательная малютка соединяла в себе настоящее и будущее и потому была для них более надежным шансом.
Так что и они охотно пустились в путь и поднялись по крутому склону во дворец, довольные тем, что обычно сопутствовавшая Гизам удача не подвела их и на этот раз, и они могли встретиться с Марией до прибытия короля и королевы. Конечно, их тревожило пребывание во дворце мадам де Пуатье, уже поселившейся и обосновавшейся там с детьми, но она, если говорить языком политики, была всего лишь отражением короля, точно так же, как ее собственный символ – Луна – сияет отраженным светом, не излучая собственного, а Диана, богиня охоты, всегда должна уступать дорогу Аполлону.
Конечно, Генрих II, этот тусклый, застенчивый, лишенный воображения человек, был далеко не Аполлоном, но ему нравилось так думать о себе, а придворные льстецы поддерживали его в этом заблуждении.
Во дворце Сен-Жермен их проводили в самую большую комнату – зал для приемов. Если это было сделано с целью внушить им благоговейный страх, то их замысел не оправдался. В их собственном дворце в Медоне имелись такие же впечатляющие залы. Но теперь эта Итальянка – королева – стала еще более хитрой и искусной… никто никогда не знал точно, как она к кому относится и что у нее на уме…
Мадам де Пуатье привела маленькую Марию Стюарт в зал. Девочка, одетая в красивое платье красновато-коричневого цвета, сочетавшегося с таким же оттенком ее длинных вьющихся волос и румянцем на щеках, смущенно вышла вперед.
Все склонились в глубоком реверансе, как перед благословенной правящей королевой. Она уставилась на склоненные шляпы и жестом пригласила их подняться. Довольно долго все переглядывались друг с другом, пока герцогиня де Гиз не скомандовала через переводчика:
– Поди сюда, дитя мое, позволь взглянуть на тебя!
Мария медленно подошла к своей бабушке. Действительно ли это мать ее матери? Она на нее совсем не похожа. Неужели это та самая мать, державшая в руках Марию де Гиз, учившая ее, писавшая ей письма в Шотландию? Она помнит, как жадно ждала и читала их ее мать.
Мария представилась этой суровой на вид женщине. Дама улыбнулась и, протянув к ней руки, заключила Марию в объятия.
– Спасибо, что вы прибыли к нам, – проговорила она.
Мария, разумеется, не поняла сказанного, но слова прозвучали так мягко и нежно, что не нуждались в переводе. Она поняла их смысл и тоже обняла даму.
– Теперь вы должны познакомиться со своими дядьями, – произнесла бабушка и отступила, чтобы представить их. – Твоя мать – мой первый ребенок, самый старший и, думаю, самый любимый! За ней – Франсуа, герцог де Гиз, великий солдат Франции, защитник короля, готовый охотно служить вам по первому же зову. Его называют бесстрашным, и на самом деле он хорошо известен своей отвагой, которую проявил не единожды.
Герцог Франсуа вышел вперед и поцеловал руку Марии.
– Мой следующий сын – Шарль. О, он совсем другой. Он – ученый и священнослужитель; некоторые полагают, – она любовно обняла за плечи своих высоких сыновей, – что он красивее своего брата.
Эти ее слова были точно переведены.
– Я уверена, – заметила мадам де Пуатье, – что его величество король был бы очень доволен, если бы кардинал Шарль руководил воспитанием своей племянницы, маленькой королевы Шотландской. Едва ли можно найти на эту роль более подходящую кандидатуру.
Все Гизы улыбнулись. Ага, значит, король уже принял решение. Ну что ж, тем лучше.
– Вы знаете латынь, Мария? – спросил кардинал.
– Нет еще.
– Ну, ничего. Прежде всего – французский язык!
– Я полагаю, его величество все устроит, как только прибудет. У нее уже есть успехи, она сама каждый день занимается французским, в ее речи совсем не чувствуется акцента, но, возможно, придется изолировать от нее других шотландских детей, чтобы разговоры с ними не мешали ей осваивать французский. Там будет видно.
– Правильно, – кивнула бабушка. – Скоро все встанет на свои места!
– Я думаю, вы сочтете, что она уже стала настоящей француженкой, – добавила мадам де Пуатье. – Должно быть, это у нее в крови.
Прошел месяц, прежде чем король появился в Сен-Жермене, – месяц, за время которого Мария и ее подружки свободно разгуливали по дворцу и его окрестностям, катались верхом, гуляли на берегу реки и наблюдали, как с утренней прохладой и туманами окрестный пейзаж приобретает осеннюю окраску. Мария и Франциск почувствовали друг к другу искреннее расположение; если у Марии застенчивость и болезненность Франциска вызывали нежные чувства, то ее живость и жизнерадостность казались Франциску солнечным светом, согревающим и радующим его одинокую, унылую душу. Он был моложе ее на год и один месяц и взирал на нее как дитя, для которого год – целая вечность.
