— Куда изволите, гражданин? — увидев Травина, спросил он.

— Угол Суйфуньской и Уткинской.

— Рупь.

— Бога побойся! Трамвай гривенник стоит.

— Бога нет, — авторитетно сказал извозчик, — и трамвай уже не ходит, а туман — есть. Опасно, гражданин, в такой погоде по городу шляться, неровён час ногу подвернуть или ещё чего похуже.

Травин улыбнулся, пошарил в кармане, посчитал мелочь.

— Полтинник и вот ещё двугривенный, нас двое.

— Эх, — сказал водитель кобылы, — полезай. Собачка смирная?

— Мухи не обидит, — заверил Сергей, — ангел, а не пёс. А кобыла твоя — не понесёт?

Весь недолгий путь извозчик жаловался на подорожание сена, налог на гужевые повозки и автомобили, от которых приличным ездокам житья нет. Травин хмыкал в ответ, поглядывая по сторонам, на улицах почти не было людей, лишь изредка мелькал силуэт в пальто с поднятым воротником, спешащий в ближайшую забегаловку. Но даже эти тени быстро исчезали, будто их и не было.

Небольшой особняк с высоким крыльцом, на котором две обнажённые женщины из камня поддерживали грязными руками обветшавшую треугольную крышу, стоял в глубине, окружённый деревьями — идеальное место для засады. С каждой стороны крыльца было по три окна, только одно из них, на первом этаже, тускло светилось. Подъезд был заперт наглухо, и отсутствие следов на ступенях говорило о том, что им не пользуются, зато дверь, выходящая во двор, оказалась открыта, только скрипнула жутко, пропуская Травина вместе с собакой. Сразу после входной двери был проход в кладовую, оттуда пахло квашеной капустой и колбасой, короткая лестница на площадку первого этажа была покрыта ковровой дорожкой, тусклая лампочка, покрытая толстым слоем пыли, почти ничего не освещала. Противовес с гирькой, стоило Сергею войти, устремился вниз, бабахнув по полу, квартира на первом этаже отворилась, будто кто-то специально караулил позднего жильца, оттуда выглянула голова, покрытая венчиком взъерошенных волос и обвязанная полотенцем.

— Товарищ Бомбахер, это вы? — произнесла голова, зевая, — голубчик, Семён Арнольдович, умоляю, не играйте сегодня на вашей балалайке, страдаю головной болью.

— Обещаю, — сказал Травин хрипло.

Голова на этом успокоилась и исчезла. Сергей осторожно, чтобы не побеспокоить остальных жильцов, поднялся на второй этаж. На двери квартиры номер 3, левой на площадке, висели два почтовых ящика, на левом — с фамилией Бомбахер, на двери квартиры 4 — один, с торчащим краем газеты. Судя по наклеенным вырезкам передовиц, жилец выписывал «Красный молодняк», «Шахматный листок» и «Правду». Травин на всякий случай постучал, подождал минуту. Никто не спешил впустить его, или хотя бы спросить, кого в такую темень черти носят, поэтому Сергей повозился недолго с сувальдным замком, и вошёл сам, без спроса.

Немецкий фонарик Diamon то горел, то гас, батарея была старой, с окисленными контактами, и держалась на последнем издыхании, Сергей поводил лучом света, стараясь не светить в окна. Длинный коридор расходился двумя парами дверей в обе стороны, встречая хозяина и гостей вешалкой для одежды и комодом, полным обуви. На комоде лежал исписанный лист бумаги, Травин поднял его и, подсвечивая фонариком, прочитал.

« Милая Л., задерживаюсь по работе, срочное неотложное дело, не жди меня. А лучше приходи по известному тебе адресу хоть всю ночь. Твой В.»

Неймана звали Владимир, поэтому молодой человек предположил, что Ким всё-таки не соврал, и попал Травин куда и требовалось. Хозяин квартиры, как было сказано в записке, задерживался надолго, зато его милая знакомая могла появиться в любую минуту, или не прийти вовсе.

Первая комната была рабочим кабинетом — здесь стоял письменный стол, покрытый зелёным сукном, с ундервудом и чернильным прибором, два шкафа с книгами на русском, немецком и китайском языках, массивное кресло с продавленной подушкой, этажерка с разными мелочами навроде коробок с папиросами, запасных карандашей и прищепок, и ламповый радиоприёмник, на который в пограничных областях требовалось особое разрешение. Толстый ковёр скрадывал шаги. Такой же ковёр лежал в соседней комнате, тут стояла роскошная кровать под балдахином, совсем не подходящая одинокому холостяку-чекисту, с атласными подушками и индийским покрывалом, из-под неё стыдливо выглядывал ночной горшок. Зеркало на трёхстворчатом гардеробе отразило Травина и добермана, который зевал. Напротив находились кухня, с рукомойником и проходами в небольшую кладовую без окна и уборную с ватерклозетом, и гостиная-столовая с круглым столом, двумя мягкими диванами и новейшим электрическим граммофоном американской компании Берлинера, в который поставили пластинку Матвея Блантера. Освещалась квартира электрическими лампочками, их Сергей включать не стал, хотя окна были занавешены плотными портьерами, продолжил обследовать квартиру при мигающем свете фонарика.

Жил уполномоченный ГПУ с налётом буржуазной роскоши, в буфете стояли бутылки коньяка и шампанского, в ряд выстроились хрустальные фужеры, лежали серебряные приборы и тарелки из фарфора, в гардеробе помимо гимнастёрок и френча, висели европейские костюмы-тройки и двубортное пальто с шестью костяными пуговицами, инкрустированными какими-то камушками, а ещё китайский, расшитый золотыми драконами шёлковый халат. Несколько серебряных часов на цепочке, картонные коробки с японскими папиросами и два позолоченных портсигара с иероглифами лежали в отдельном ящике. Доберман равнодушно бродил за Травиным по комнатам, видимо, если и были здесь тайники, то такие, что даже собачьему нюху не под силу.

— Ну что, как думаешь, где он всё прячет? — спросил Сергей у пса, открывая поочерёдно ящики стола.

Доберман зевнул, отвернулся. Письменный стол, кроме обычных писчебумажных принадлежностей и мелочей навроде авторучек Ватерман с золотыми перьями, ничего интересного не содержал, потайное отделение находилось за центральным ящиком, прикрытое фанеркой, но внутри было пусто. Дно ящика, куда люди обычно прилепляют важные бумаги в надежде, что дураки-воры не догадаются, тоже ничем не порадовало. Стены были практически пусты — там, где у обычных людей висели фотографии по каждому поводу и без, у гражданина Никольского пестрели цветочками обои. Только в спальне белыми пятнами выделялись рисунки карандашом на обычных листах бумаги, изображавшие смешные жанровые сценки, и темнела картина, на которой маслом был нарисован корабль, гибнущий в шторм. Она не болталась на гвоздике, а была надёжно привёрнута шурупами с поцарапанными шлицами. Травин чуть было не сорвал головку, пытаясь открутить третий по счёту, но в конце концов картина поддалась.

За картиной находилась дверца с английским замком, который после недолгого сопротивления поддался отмычке. Здесь хозяин дома хранил ценности — тонкую пачку банкнот разного достоинства, облигации индустриального займа, выписку из заседания домового комитета, где жильцы согласились внести деньги на обустройство водяного бака на чердаке и сливной ямы во дворе, по тридцать восемь рублей с квартиры, два перстня с массивными камнями и женский браслет из жемчуга.

Сама картина, которая закрывала тайник, оказалась куда полезнее. На оборотной стороне рамы, оклеенной картоном, обнаружился карман, почти незаметный, внутри которого скрывались первые в этом доме фотографии. Три.

На первой два человека европейской внешности стояли в окружении азиатов на фоне какого-то транспаранта, и стояла дата — 1921 год.

На второй человек с первой фотографии, невысокий, скуластый, с острым носом снялся с женщиной лет тридцати, полной, жизнерадостной и довольно, на взгляд Травина, симпатичной. Надпись на обороте карточки гласила — «г. Чита, 1926. Люби меня, как я тебя. От всего сердца, твоя Лиза».

Третья карточка была гораздо интереснее, на ней всё тот же остроносый сидел в автомобиле марки Кадиллак, держа руки на рулевом колесе, а два человека прислонились к капоту, опираясь на него руками. Их Травин знал, и даже видел мёртвыми совсем недавно — справа стоял Анатолий Петров, а слева Митя Бейлин, который умер практически на руках у Сергея в Кандагуловке. Все трое таращились в объектив, улыбались, они были молоды, счастливы и живы. Когда именно, на карточке не указали, однако надпись на вывеске, попавшая в кадр, была на немецком языке.