Князя Романова убили вместе с другими членами его семьи в Алапаевске через два с половиной месяца после событий в Харбине, Белинский в это время валялся в госпитале в Харбине, и желание отомстить только крепло, но следы Сергея затерялись, так что достать предателя поручик никак не мог. Он осел в Харбине, где даже имел лёгкую интрижку с вдовой Гижицкого, которой и сказал о своих подозрениях, сменил много работ, прежде чем обнаружил, что заниматься контрабандой — дело очень выгодное и почти безопасное, если подойти к нему с умом. Спустя годы он вспоминал о том, что случилось в 1918-м, редко и с притупившимися чувствами, однако, встреть случайно Травина, убил бы не раздумывая.
До 1925 года на Дальнем Востоке контрабанда в Советскую Россию и из неё не представляла труда — граница была словно решето, но пограничные отряды со стороны СССР укрупнили, да и китайцы стали действовать активнее, и Хромому пришлось искать партнёра на другой стороне, чтобы часть товара переправлять нелегально. Так он завязал деловые отношения с Фальбергом, который имел нужные знакомства аж в Ново-Николаевске, и мог продать товар в большом количестве.
В 1927-м в поместье Бриннеров в Посьетском районе, на ужине, устроенном женой Бориса Бриннера актрисой Корнаковой, Белинский познакомился с Анатолием Петровым, в то время поручик занимался продажей антикварной посуды, и Петров этим заинтересовался. Ещё через месяц он объявился в Харбине, нашёл Хромого, и заявил, что нуждается в определённого вида услугах. Белинский понял, что Петров — не простой киношник, а работает или на войсковую разведку, или на ОГПУ, когда тот показал бывшему поручику досье на него из армейского архива. Петров не пытался вербовать Белинского, ему нужна была помощь в тайной доставке из Шанхая важного человека, причём за эту самую доставку он был готов хорошо заплатить. Когда Анатолий показал Хромому фотографию, тот лицо сразу узнал, важным человеком оказался генерал Август Христофорович Монкевиц, который примерно за полгода до этого якобы покончил жизнь самоубийством в Париже. Всё это время, как оказалось, Монкевиц жил в Шанхае под бдительным оком советской разведки, и только из-за волнений в Китае его решили перевезти во Владивосток.
— Я не стал спрашивать, зачем им бывший генерал, — сказал Хромой заплетающимся от лаунданума языком, — и так понятно, что он продался ЧК, но взамен я потребовал от Толи подробности того вечера, второго мая восемнадцатого, и Петров обещал это сделать, а я поверил. Толя считал, что генерал скорее доверится знакомому человеку, и перевозка пройдёт беспрепятственно, но за день до того, как его должны были погрузить в товарный вагон в Харбине, Монкевица убили. Вспороли живот, разрезали рот до ушей и подвесили на потолочный крюк вверх ногами, постелив под кровь и кишки русский флаг. Это сделали наши, из «Союза мушкетёров» Барышникова, они как-то прознали про Монкевица, про то, что он прислуживает красным, и прикончили его на глазах у прислуги, совершенно не опасаясь полиции. Фашисты, знаете ли, сейчас в почёте, их даже местные боятся.
— Я так понимаю, что документы вы получили? — уточнил Травин.
— На удивление — да. Несмотря на то, что с генералом не вышло, Петров своё обещание сдержал, довольно быстро организовал отчёты от резидентов, копии из полицейского управления, документы из японского консульства, и показания одного из главарей банды. От Петрова я узнал, что выдал нас капитан Гижицкий, его отпечатки нашли на оружии, из которого убили моих товарищей. Зачем он это сделал, Петров не знал, но обещал выяснить, взамен на перевозку Монкевица. Ну и вас я больше не подозревал, потому как оказалось — роль у вас была незначительная.
Несмотря на одурманенность и три порции обезболивающего, Хромой сохранял некоторую ясность ума, разве что губы двигались вяло, Травину приходилось наклоняться, чтобы разобрать отдельные слова. Вопросы задавать почти не пришлось, казалось, бывший поручик наслаждался возможностью открыться, а события и свои выводы излагал по-военному сжато, без воды.
После того, как генерала вывезти не удалось, Петров решил использовать налаженный канал в собственных целях — вместо людей он начал возить товар. Работник Совкино обладал большими возможностями, в частности, мог организовать беспрепятственный провоз груза по железной дороге, выписать фальшивый паспорт, который не вызывал подозрений у таможенников, и требовал за это разумную долю. У Хромого были свои способы доставки, но в сравнении с теми, что обладал Анатолий, они и в подмётки не годились, контрабанда текла рекой сперва в Посьетский район по железной дороге, а оттуда — пароходом во Владивосток, с отметками таможни, и расходилась по всему Дальнему Востоку. Для денежных операций он подставил Петрову Фальберга, их познакомила Вера Маневич, певичка из ресторана.
Из их взаимоотношений Хромой выделил четыре важных пункта.
Во-первых, у Петрова был нужный человек на самом верху, с помощью него Анатолий решал почти любые возникающие проблемы.
Во-вторых, на этого человека у Петрова были компрометирующие документы, которые он доставал частью через резидентов, а частью — через Хромого.
Третье, Петров накопил много денег, и собирался бежать. Для этого он пользовался услугами японцев — открыл счета в банках Мицуи и Сумимото, и переводил туда крупные суммы, в этом ему помогал кто-то из консульства во Владивостоке.
И, наконец, четвёртое — особенно активно Петров стал собирать документы, когда Белинский заинтересовался событиями мая 1918-го и получил желаемое, его интересовали все подробности того злосчастного дня…
Несколько недель назад Анатолий начал сильно нервничать, говорил Хромому, что может исчезнуть, под будущие поставки собрал много денег, в том числе с реченских, банды, расположившейся в районе Второй речки. В обмен на деньги Петров выдавал расписки, а полученные суммы демонстративно заносил в записную книжку в чёрной обложке с золотым обрезом, там же он вёл, как считал Хромой, свою бухгалтерию.
— С этой книжкой можно собрать долги, — зевая, сказал Белинский, — не знаю, сколько должен он речинским, но никак не меньше двухсот тысяч, так что ты блокнот этот никому не отдавай, кроме меня, и никому про него не говори, иначе и с тобой покончат. Толю-то как убили?
— Череп проломили.
— Туда ему и дорога, — немного невпопад пробормотал Хромой, и неожиданно глупо улыбнулся, — я ведь следил за ним, паря, Кима посылал подглядеть. Есть у него кое-кто в ГПУ, я этого подлеца в Шанхае встречал в двадцать пятом, тогда его фамилие Никольский была, а теперь Нейманом кличут, посмотрел на меня, сволочь, и словно не узнал, когда мы с Толей в «Версале» деньги делили. А тебя как тут величают, в совдеповской Рассеюшке?
Ответа он ждать не стал — договорив, Хромой расслабился и захрапел. Главного, кто убил Лену Кольцову, он не знал, или сказать не захотел. Значит, скажет другой.
Травин поднялся со стула, некоторое время решал, прикончить Белинского сейчас, или оставить как есть, на потом, прошёл в сарай к Киму, тот притворялся спящим, но дышал слишком ровно, кисти и мышцы шеи были напряжены, верёвка чуть съехала, однако все узлы, кроме одного, держались крепко. Сергей легонько шлёпнул корейца по макушке.
— Очнулся, болезный?
— Попишу падлу, — прошипел Ким.
— Такие вещи нельзя говорить, когда связан, — Травин сделал вид, что подтянул верёвки, — я к ночи вернусь, тогда и поговорим. Не скучай.
Ждать пришлось минут пятнадцать, кореец наконец распутался, вышел из сарая, озираясь по сторонам. На лице его блуждала улыбка, наверное, думал, какой здоровяк — дурень доверчивый, походка была нетвёрдой, но шёл Ким уверенно. Дурень следил за ним, отстав метров на сорок.
Травин предполагал, что кореец побежит к речинским, которые обитали где-то в районе Седанки и Второй речки, но Ким направился на юг, в сторону Версаля. Он прошёл мимо кладбища, где Сергей бросил Ляписа, миновал улицу Комаровского, и зашёл в подъезд дома номер 22 по улице Дзержинского, на котором красовалась скромная табличка «Владивостокский окружной отдел Главного политического управления при СНК СССР». Ещё через пятнадцать минут кореец вышел на улицу с разочарованным видом, и отправился тем же путём обратно, на Суворовскую.
