Бывшая Светланская улица была почти пустынной, трамвай только-только отошёл от остановки. Травин на ходу запрыгнул на подножку, купил билет у пожилой женщины-кондуктора, и вылез на остановке «Вокзальная». Камеры хранения работали с шести утра до полуночи. Сергей предъявил сонно зевающему работнику квитанцию, показал ключ, сказал, что бирку куда-то дел, но обязательно найдёт, когда заявится сюда в следующий раз, и открыл дверцу с номером «108». Ниши для хранения были разных размеров, клетчатый чемодан Травина вместе с добычей из конторы «Совкино» поместился в средней, а эта, Ляписа, оказалась совсем небольшой, разве что для портфеля. Сергей ожидал, что внутри ничего не окажется, однако ошибся — там лежала картонная папка с завязками, тощая и потрёпанная. Молодой человек убрал её за пазуху, на место папки положил книгу из квартиры Ляписа. В ней он заранее обвёл на каждой странице иероглифы вразбежку, словно это что-то значило, проставил цифры в произвольном порядке, у нескольких страниц загнул уголки, засунул вырезанную ножницами страницу 92 адресно-справочной книги «Весь Владивосток» от 1926 года, с обведённой рекламой столовой «Ангара» и написанной от руки датой — 13 марта 1929 года. Те, кто вытащил ключ у Ляписа, обязательно попробуют эту шараду разгадать, и Травин надеялся, что у них получится. Хотя, возможно, они здесь уже были, и тоже что-то подобное подбросили для других любопытных личностей, но проверить записи переводчика Сергей не мог, внутри, в папке, лежали листы бумаги, исписанные азиатскими каракулями.

Под строгим взглядом служащего молодой человек вышел из помещения, и отправился в «Версаль». Владивосток напоминал ему Псков или Рогожск — здесь все нужные места были рядом, рукой подать, не то, что в столице или в Ленинграде. Там бы он набегался.

Маневич в номере ещё не появилась, к Травину в гостинице уже привыкли и на входе не задерживали. Сергей разбудил пса, ничуть не тосковавшего в одиночестве, дошёл до места временной работы, на чердаке убрал папку в тайник, к записной книжке, заодно проверил, не появился ли кто в квартире Ляписа. Света в окнах не было, транспарант перевесили на стену, теперь он ничего не загораживал, кроме выбоин и грязи. Во дворе горел костёр, коммунары пели песни под гитару, Травин посидел с ними, рассказал пару историй из своей шофёрской жизни, выпил предложенный чай с сухарями, собаке достались два пряника. Люди вокруг работали, строили себе дом-коммуну на улице Всеволода Сибирцева и планы на будущее, влюблялись, учились и рожали детей. Они не гонялись за шпионами и бандитами, не следили, нет ли за ними хвоста, и не таскали в кармане револьверы и видели в первом встречном не врагов, а друзей. Сергей пообещал себе, что закончит свои дела здесь, во Владивостоке, а потом устроится на завод, или пойдёт в институт, или придумает ещё какое-то занятие, мирное, созидательное. Как его старый знакомый Василий Васильевич Емельянов, бывший начальник Московского управления уголовного розыска, который теперь работал на Мосглавпочтамте заведующим АХО.

— А скажите, Сергей, вы завтра с утра придёте? — спросила его чернявая девушка, гладя Султана по голове.

— Нет, завтра у меня выходной, Борщов будет чистоту наводить.

Борщов, видимо, был здесь личностью очень популярной, тут же посыпались истории навроде «А помните, как Витя в баке с углём заснул» или «Как Борщов от преддомкома Горлика на чердаке прятался и свалился вместе с окном».

Сергей посидел ещё немного, посмеялся вместе со всеми над незадачливым дворником, и отправился домой. Время было ещё не совсем позднее, в коридоре горела электрическая лампочка, на кухоньке стоял противень с одиноким пирожком, за столом сидел Фёдор Туляк и пил чай.

— Привет, — сказал он, — ты какой нарядный. Никак на другую работу устроился?

— Культурно провожу досуг, — Сергей сел рядом, — хозяйка напекла?

— Да, бери, нам оставила. Только ты уж прости, я не удержался, все съел, во рту маковой росинки с утра не было.

— Так и не было?

— Ну может пожевал чего, — Федя смутился, — ты прости, небось, тоже есть хочешь?

— Нет, я поужинал. Доедай.

Агента угро просить два раза не пришлось, он схватил одинокий пирожок, обмакнул в чай и откусил половину.

— Степановна хорошие пироги печёт, — невнятно сказал он, — с капустой мои любимые.

— Так чего там с покойником? — Сергей напомнил ему утренний разговор.

— Неизвестная личность, документов нет, пришлось фотокарточки делать, завтра в газету отнесу, может, кто опознает. Хозяйка спрашивала, не пришёл ли документ для жилконторы

Травин полез в карман, достал потрёпанное удостоверение личности, полученное ещё в Рогожске, развернул, показал Фёдору, тот внимательно прочитал.

— Невоеннообязанный вследствие контузии. О как тебя, ты вроде здоровым кажешься.

— Это с гражданской, зажило уже за столько лет.

— А я не успел, — огорчённо сказал Федя, — когда революция случилась, мне всего двенадцать было, я японцев здесь успел застать, просился в дальневосточную армию, меня по малолетству не взяли. Когда фильм «Мятеж» смотрю, слёзы наворачиваются, я бы тоже так мог, только не повезло. Гришечкин у нас, это агент первого разряда, он воевал, и многие другие тоже. Ты на каком фронте воевал?

— На западном.

— Да ну! Против поляков?

— Против них тоже.

— Ну и как там было?

— Не люблю об этом говорить.

— Понимаю, — Федя кивнул, — и всё же, завидую.

— И я тебе, — сказал Травин.

— Это чему?

— Фотографируешь. Я вот не умею, покажи, что к чему.

Через полчаса Сергей понял, что просто так он не отвертится. Федя оседлал любимого конька, и на вырезках из журналов и газет доказывал преимущество фотографии на киноплёнке перед всеми остальными. Наконец, Травин потребовал, чтобы фотограф наглядно ему показал, в чём отличие, а не лекцию читал, однако аппараты лежали у Фёдора на работе. Но парень выкрутился, полез за карточками, и начал их раскладывать, попутно поясняя, где, как и на чём они сделаны. К фотографиям Веры Маневич легли и сегодняшние снимки Ляписа. На них переводчик был как живой, в типографии качество подпортят, но не настолько, чтобы его не узнали. Оставалось надеяться, что газета выйдет в лучшем случае к завтрашнему вечеру.

Разговор с Федей затянулся до десяти вечера, парень о работе сперва говорил неохотно, но что касалось фотографий, тут его было не остановить, Травину удалось выяснить, что с делом Ляписа уголовный розыск работу закончил. В доме, где переводчика накачали морфином, провели обыск, и нашли, как сказал Туляк, много интересного, так что временно национальный клуб был закрыт, а его активистов допрашивал следователь. Насчёт Ляписа, которого так и не опознали до сих пор, судмедэксперт дал неопределённое заключение, тот мог сам помереть, а мог — с чьей-то помощью, но начальник Феди сомневался, что виновных найдут. Смерть переводчика мало интересовала агента угро, тот, по мнению парня, помер исключительно по собственному желанию, потому что нормальный советский человек не пойдёт в бордель, и не станет себе вводить непонятно что, а раз этот субъект так поступил, то туда, то есть на кладбище, ему и дорога.

Гораздо больше Федя интересовался Верой Маневич, тут Сергею удалось вызнать, что милицию вызвала не она сама, а соседка, что старший товарищ Туляка, агент первого разряда Леонид Гришечкин сомневается в её искренности, а вот сам Федя точно знает, что женщина не врёт, и что сейчас выясняют, не всплыли ли где похищенные ценности. На этом Туляк спотыкнулся, сообразив, что выбалтывает служебные секреты, и разговор постепенно угас.

Травин вывел Султана на улицу, прошёлся до церкви обновленцев, ещё раз повторил свой с Ляписом маршрут через кладбище, подсвечивая себе путь фонариком, но скорее для порядка — сосед сказал, что здесь всё обыскивали с собакой по кличке Трезор. Кружок национальных танцев был закрыт, извозчиков и автомобилей возле подъезда, погружённого в тишину и темноту, не наблюдалось, бордель на время свою работу прекратил.