— Я тогда возмутилась, — горько сказала Маневич, — а он заявил мне, что теперь я работаю в ОГПУ секретным сотрудником, и такие поручения вот мне придётся выполнять регулярно. Гад, он про меня такое знал, что я отказаться не могла. А ещё заявил, что житья не даст, и что мне лучше самой утопиться, если вдруг проговорюсь, потому что стоит ему моргнуть, и меня тут же в тюрьму, или ещё чего хуже. Ну и пошло-поехало, платил он щедро, тут нечего сказать, и принуждал только в крайних случаях, обычно всё разговорами обходилось, ну может ещё спеть для частной компании, за столом посидеть, улыбнуться обещающе, юбку повыше задрать, вы на это падкие. Наверное, я у него не одна такая была, Толя любил женщин, с актрисами шуры-муры водил из местных театров, он их обещал в кинематограф устроить. И шиковать любил, в ресторане всегда самое дорогое заказывал, подарки покупал, я ещё удивлялась, откуда у него столько денег, если он в ОГПУ работает. Не могут ведь там на всё это выделять. А месяца два назад увидела его в номере с Фальбергом.

— Кто это?

— Рудольф Петрович Фальберг, сейчас по хозяйственной части якобы трудится, а так нэпман бывший, из Китая галантерею возил, заодно таких же буржуев тряс. Вот его человек меня так и разукрасил.

— Деловой?

Вера кивнула.

— А ты, значит, раньше с Фальбергом? — уточнил Сергей.

— Ну и что, — Маневич с вызовом на него посмотрела, — я свободная женщина, имею право.

— Он тоже щедрый был?

— Нет, сволочь жадная, за алтын удавится. Я ещё думала, что у них может быть общего, зашла, а они сидят, Толя меня быстро выпроводил, сказал через полчаса приходить, а когда я вернулась, он в эту книжку, про которую ты говорил, что-то записывал, и деньги на столе лежали. Я спрашивать ничего не стала, не моё дело, только в прошлую среду Толя мне сказал, что может исчезнуть на время, и чтобы я его не искала. Когда Хромой ко мне вчера пришёл, я сразу поняла, что-то случилось, но он не говорил, что Толя мёртвый, спрашивал, где он, и не оставлял ли мне чего.

— Хромой?

— Фамилия Пастухов, зовут Георгий, он у Фальберга грязными делишками занимается, страшный человек, такой зарежет, как воды выпьет, они ещё с Китая знакомы. Мне кажется даже, что он среди них главный, а не Рудик.

— Значит, Хромой считает, что Петров сбежал?

— Да, — Маневич грустно улыбнулась, — когда ты сказал, что он помер, я даже обрадовалась, рабство закончилось, но раз его убили, то и меня могут. Я бы уехала в Хабаровск, или дальше, ты меня остановил, значит, не судьба мне свободной уйти. Тоже скажешь, что житья не будет?

— Нет, — Травин покачал головой, — хочешь уехать, езжай. За Петрова ты, наверное, мстить не захочешь?

Он ожидал, что Вера скажет что-нибудь навроде «вот ещё, подох, туда ему и дорога», но женщина промолчала, отвернувшись.

— Так где мне этого Рудика найти? Или Хромого?

— Фальберг на службу ходит в местхоз, а живёт в Маркеловском переулке, это между Семёновской и Фонтанной, то есть Дзержинского теперь она. Только он там редко появляется, больше на даче у Первой Речки. А Хромой — он в бильярдной «Одесса» часто бывает, на Светланской.

— Ленинской, — поправил её Травин.

— Да, на ней.

— Найдём, а сейчас, Вера, давай-ка переселим тебя.

— Куда?

— Место привычное, раз Петров больше в жилплощади не нуждается, ты её и займёшь, в гостинице «Версаль».

Маневич посмотрела на Сергея как на сумасшедшего.

— А что такого, — Травин пожал плечами, — с Анатолием Наумычем ты в близких отношениях была, это, я так понял, ни для кого не секрет, на время его отъезда он тебя попросил там пожить, с начальством гостиничным я договорюсь, за номер заплачу сверху, будто ты на содержании, они только рады будут. Если кто сунется, там и охрана, и милиция, кричи погромче. Только думаю, что сразу убивать не станут, захотят поговорить. Вот тогда и поговорят, только со мной. А я пока Хромого попробую найти, ты мне его портрет опиши, чтобы не ошибиться ненароком.

Переезд много времени не занял, вещи у певички были собраны, извозчика Сергей нашёл у ближайшей чайной, и уже через час Маневич пыталась привести в порядок спальню в номере Петрова, куда уборщица так и не добралась. Следы борьбы, изрезанные подушки и валяющаяся на полу одежда вернули Вере подавленное настроение, с ним Травин её и оставил.

— Анатолий Наумович велел передать, что вернётся через неделю-две, — сказал он внизу, на конторке, — просил оплатить постельные принадлежности, они там пошалили немного, пусть уборщица в порядок приведёт. Пока столько, если не хватит, доплачу.

Портье, седовласый представительный мужчина лет пятидесяти, с бакенбардами и офицерскими усиками, понимающе хмыкнул, убрал в ящик четыре червонца, и заверил, что всё сделает в лучшем виде по утверждённым расценкам, и что оплата номера идёт раз в неделю, так что с Травина, а точнее, с товарища Петрова, причитается ещё сорок восемь рублей. И что если сам Травин желает пожить в номере 33 в отсутствие гостя, то должен предъявить документы для регистрации. А ещё спросил, как долго будет гражданка Маневич проживать в том же номере.

— До возвращения Анатолия Наумовича, — Травин сам проживать отказался, — собственно говоря, так товарищ Петров распорядился. Ключ запасной он ей оставил, а меня попросил денежные дела устроить.

Отношения Веры и Петрова секретом для работников гостиницы не были, портье больше вопросов не задавал, выписал квитанцию, но Сергею не отдал, а обещал передать её товарищу Петрову, когда увидит.

Травин вышел из «Версаля», посмотрел на часы, он уже опаздывал, а ещё предстояло вернуться домой и переодеться, потому что подметать дорожки удобнее в рабочем комбинезоне. Во двор на углу Пекинской и Китайской он успел только к девяти утра, в нагрудном кармане лежал ключ от квартиры Ляписа, Травин решил, что пороется там поближе к обеду, когда удостоверится, что за квартирой никто не наблюдает.

Во дворе стоял Горлик, он покачивался с пятки на носок, и смотрел сквозь стёкла пенсне на двор, который за ночь почти вернулся к прежнему состоянию. Борщов, увидев, что сменщик появился на рабочем месте, подошёл поближе и даже ухом развернулся в сторону преддомкома, чтобы не упустить ничего из предстоящего разноса.

— Опаздываем, товарищ? — Горлик грозно посмотрел на Травина, и приподнялся на цыпочки, чтобы казаться выше, — непорядок. Смотрите, мусор в урнах с вечера лежит, мухи опять же, крысы бегают, окурки разбросаны. Что скажете в своё оправдание?

— Согласен, — кивнул Сергей, — Борщов, почему беспорядок?

Штатный дворник, слушавший Горлика с удовольствием, вздрогнул и открыл рот, нездоровый румянец на щеках посинел, из горла Борщова вырвался негодующий клёкот.

— Да я, — прохрипел он, — да мне…

— Вот и я о том же, Матвей Иванович. Коммунары куда ни шло, а вот из доходного дома чистые свиньи живут, и служащие не на высоте, не успеешь подмести, мусорят, слова не скажи. Но не беспокойтесь, к обеду всё будет в лучшем виде. Да, ещё, жилец из подвальной квартиры, вон те окна, с жёлтыми занавесками, просил стулья и кресло на чердак убрать, новые заказал, а сам уехал по служебным делам, оставил мне ключ. Так я порядка не знаю, как в помещение пройти, мы вдвоём с Борщовым, или вас надо пригласить?

— Вдвоём, — пробурчал Горлик, — и смотрите у меня…

Что именно смотреть, он не сказал, развернулся и ушёл, оставив дворников наедине.

— Да не кипятись ты, Витя, — Травин похлопал Борщова по плечу, — жилец-то по два рубля оставил, чтобы мы вещи эти таскали, так что держи, твоя доля, но к полудню приходи, поможешь.

— Это мы завсегда, — Борщов схватил деньги, — будьте уверены, со всем прилежанием.

Сергей был уверен, что в полдень его не увидит, а может быть, и до вечера, так что обыскать квартиру Ляписа он вполне успеет. Потому что хозяин сейчас лежит в морге у судэксперта Виноградского, и, что вполне возможно, вместе с остальными пятью членами опергруппы.