И тогда его собственная рука, до этого лежавшая на моей талии, скользнула вверх. Его пальцы коснулись линии моей челюсти, а затем вся его ладонь легла на мою шею. Не сжимая. Не угрожая. Просто... владея. Это был жест такой интимной, такой безраздельной власти, что у меня потемнело в глазах.
Он наклонился.
И прежде чем мой мозг успел обработать происходящее, его губы впились в мои.
Это был не нежный поцелуй. Это было завоевание. Публичное, демонстративное, на виду у всей Академии. В его поцелуе была вся его ярость, всё его разочарование, вся его тёмная, неумолимая решимость. Он не просто целовал меня. Он ставил печать.
«Боги! Что он творит!» — пронеслось в голове панической мыслью.
Но сил сопротивляться... не было. Они испарились, растворились в этом поцелуе. Моё тело обмякло в его объятиях, рука, лежавшая на его шее, непроизвольно вцепилась в волосы у его затылка. Мир перевернулся, и единственной реальностью стали его губы, его вкус, его руки, держащие меня так, будто я была самой драгоценной и самой хрупкой вещью на свете, которую он одновременно и оберегал, и присваивал.
Я слышала приглушённые возгласы, чувствовала на себе сотни взглядов, но всё это было где-то далеко. Здесь же, в центре этого скандала, была только всепоглощающая буря по имени Андор Всеславский. И я тонула в ней.
Я оторвалась от его губ, задыхаясь. Воздух обжёг лёгкие, и мир с грохотом вернулся на своё место — с музыкой, толпой и десятками шокированных лиц, уставившихся на нас.
— Андор, вы... вы... — мой голос прозвучал сипло и сломанно. Я не могла вымолвить ничего связного. Мой разум отказывался обрабатывать происходящее.
Он не отпускал меня, его рука всё так же лежала на моей шее, а взгляд был полон той же тёмной, безоговорочной уверенности.
— Я просто решил не скрывать, что нашёл свою пару, — произнёс он тихо, но так чётко, что эти слова, казалось, отозвались эхом в воцарившейся вокруг звенящей тишине.
От этих слов у меня перехватило дыхание.
— Пару? — прошептала я, не веря своим ушам. Это слово.Этослово. То, которого я так боялась, которое казалось мне недостижимой сказкой, призраком из пророчеств, что преследовало его.
Он не мог иметь это в виду. Не в отношении меня. Это была какая-то уловка, очередной этап его «исследования».
Но, глядя в его глаза, я не видела там ни намёка на игру. Я видела... истину. Тяжёлую, неумолимую, как скала. И впервые за всё время я не увидела в его взгляде «загадки» или «игрушки». Я увидела себя. Отражённую в золотистых глубинах как нечто... окончательное.
Вся Академия замерла, наблюдая за нами. Но в этот миг для меня существовал только он и это одно-единственное слово, перевернувшее всю мою реальность с ног на голову.
Он притянул меня ещё сильнее, так что между нами не осталось и намёка на воздух. Его грудь стала моим щитом от всего мира, его руки — единственной реальностью.
— Ты правильно поняла, Златовласка, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий и безраздельно уверенный. — Моя пара.
Эти два слова врезались в сознание с силой, превосходящей любой его поцелуй, любой его прикосновение. Они не были вопросом. Они не были надеждой. Они были приговором. Фактом, высеченным в камне. Всё вдруг обрело чудовищный смысл. Его настойчивость. Его ярость, когда я убегала. Его потрясение после слияния аур. Этот новый, пронизывающий взгляд. Он не просто «исследовал» меня. Онузнавал.
Я стояла, парализованная, прижатая к нему, и чувствовала, как по щекам катятся слёзы. Но это были не слёзы страха или обиды. Это были слёзы оглушительного, всепоглощающего шока. Шока от осознания, что все мои попытки бежать, все мои страхи быть «временной заплаткой» были бессмысленны.
Судьба, против которой я так яростно боролась, настигла меня. И её лицом был дракон, что держал меня в своих объятиях, и в чьих глазах я наконец-то увидела не охотника, а... свою судьбу. Такую же испуганную, такую же сбитую с толку, но и такую же... безоговорочномою.
Я вырвалась из его объятий с силой, рождённой чистой, животной паникой. Испуганно сглотнув комок, подступивший к горлу, я развернулась и бросилась прочь, не разбирая дороги.
— Снова бежишь, Златовласка? — его голос донёсся до меня, но он уже тонул в оглушительном гуле музыки, ворвавшейся на смену тишине, и в бешеном стуке собственного сердца в ушах.
Я неслась, сама не зная куда. Мир мелькал вокруг размытыми пятнами света и теней. Я обгоняла пары, врезалась в кого-то, бормоча «извините», и мчалась дальше. Мне нужно было просто бежать. Бежать от этого слова. От этого взгляда. От этой всепоглощающей истины, что грозила раздавить меня. Я выскочила из спортзала в прохладный ночной воздух и побежала по пустынному коридору, надеясь, что он потеряет мой след. Я свернула за угол, прислонилась к холодной стене, пытаясь перевести дух. Казалось, я убежала.
И в этот самый миг из тени передо мной возникла его высокая фигура. Он не дышал тяжело. Он просто стоял там, поджидая меня, как будто знал каждый мой маршрут заранее.
— Далёко не убежишь, — тихо произнёс он, и в его голосе не было ни гнева, ни торжества. Была лишь усталая, неумолимая уверенность. — Особенно от самой себя.
Я отпрянула от него, прижимаясь спиной к стене. В груди бушевала буря из страха, отрицания и какой-то дикой, необъяснимой надежды.
— Ты играешь со мной! — выкрикнула я, и мой голос прозвучал надтреснуто.
— Нет, — его ответ был коротким и абсолютно спокойным.
— Это не реально!
— Реально.
От его невозмутимости меня начало трясти. Я схватилась за последний, самый отчаянный аргумент, который всегда был моим щитом.
— Я... я не могу быть твоей парой! Я — кицуне! Золотая лиса! — я почти выкрикнула это, вкладывая в слова всю боль многовековой вражды наших родов. — Я твой враг!
Я ждала, что он нахмурится, что в его глазах вспыхнет тень той самой древней ненависти. Но он лишь покачал головой, и на его губах появилась та самая, горькая и понимающая улыбка, что я видела раньше.
— Ну, — тихо произнёс он, — судьба-злодейка решила иначе.
Эти слова повисли в воздухе между нами, сметая все мои доводы, всю логику, всю историю. Они были проще, древнее и могущественнее любых расовых распрей. Они были о нас. Только о нас.
Он подошёл ближе, не оставляя мне пространства для манёвра. Его пальцы мягко, но неуклонно подняли мой подбородок, заставляя встретиться с его взглядом.
— Не убегай, — его голос был низким, почти молящим, но в нём звучала сталь. — Найду всё равно. Тебя искал долгие годы. Три года в этой Академии выискивал, вглядывался в каждое лицо... не убегай. Не отвергай, слышишь!
Последние слова он произнёс с рычащим отчаянием, которое врезалось мне в душу глубже любого крика. В его глазах я увидела не просто желание или одержимость. Я увидела ту самую, многолетнюю тоску, то самое «эхо в крови», о котором говорят. И это было страшнее всего. Слёзы, которые я пыталась сдержать, предательски покатились по моим щекам. Они были не только от страха. Они были от осознания чудовищного масштаба происходящего. Он не шутил. Он не играл.
Он не стал их стирать. Вместо этого он наклонился и начал целовать моё лицо. Медленно, нежно. Его губы касались моих век, соляных дорожек на щеках, уголков губ. В этих поцелуях не было страсти. В них было... прощение. Принятие. И та самая, безоговорочная нежность, которой я боялась больше всего, потому что перед ней были бессильны все мои стены. Я стояла, парализованная, чувствуя, как каждая его ласка разбивает очередной камень в крепости моего сопротивления. И понимала, что на этот раз бежать бесполезно. Не потому что он не даст. А потому что часть меня... часть меня уже не хотела убегать.
Мои руки, до этого беспомощно висевшие вдоль тела или отталкивавшие его, медленно поднялись. Они были тяжёлыми, будто налитыми свинцом, но в их движении не было больше сопротивления. Они легли ему на шею, пальцы впустились в короткие волосы у его затылка.
