А в остальное время года, запертая в ограниченном пространстве с мужем, скрипкой, собаками, солдатиками, надзирателями, свекровью, Екатерина вспомнила о книгах. Сперва читала все подряд. Потом добралась до трудов, которые рекомендовал ей Гюлленборг – и обнаружила, что они гораздо интереснее, чем художественные выдумки. Открывала для себя мир истории, философии, дерзких логических построений тогдашних «просветителей». Уходила в этот мир от неприятной реальности. И вот так, не закончив ни одного учебного заведения, постепенно становилась одной из самых образованных женщин своего времени.

Между прочим, и Петр был не чужд чтения. Но его библиотеку составляли лютеранские молитвословы и приключенческие романы про разбойников. А ум супруги он все-таки оценивал. Обращался к ней за советами в тех или иных вопросах, прозвал «мадам Ресурс (Помощь)». Он же оставался и герцогом Голштинии. А родина была его слабостью. Как-то ему подарили макет города Киля, и он в восторге прилюдно заявил, что этот город ему «милее всей России». Но и верховная власть над Голштинией теперь перешла от регентов к Петру. Екатерина стала его секретарем и даже «министром». Разбирала документы, присланные на подпись, подсказывала решения. А при этом и сама проходила школу управления государством, пусть маленьким.

Однако Петр, невзирая ни на что, цеплялся за уроки давно уволенного Румберга, что жена должна «знать свое место». Она была и очевидицей половой неспособности мужа, что тоже злило. Наследник унижал ее при каждом удобном случае. Пить он стал регулярно – со слугами, лакеями. Во хмелю ему казалось, что собутыльники забыли дистанцию, бросался на них же с палкой. Жену поднимал среди ночи босиком и в рубашке, муштровал военными уроками. Екатерина потом вспоминала: «Благодаря его заботам, я до сих пор умею выполнять все ружейные приемы с точностью самого опытного гренадера» [19].

Несколько раз даже перед государыней наследник появлялся пьяным, чего она совершенно не переносила. А во время пребывания в Москве во дворце случился пожар. Начали выносить вещи, и в комоде Петра открылась потайная дверца, он был полон бутылками с водкой. Но великий князь при этом силился убедить всех окружающих, включая императрицу, в собственной мужской состоятельности. Напропалую ухлестывал то за одной, то за другой фрейлиной. Причем в постели с женой расписывал их прелести и достоинства. Особенно оскорбило Екатерину его ухаживание за горбатой дочкой Бирона (принявшей православие, и за это освобожденной царицей из ссылки). Чтобы не слушать излияния о ней, великая княгиня притворилась спящей. А нетрезвый Петр осыпал ее побоями – как она смеет пренебрегать речами мужа.

Летом 1749 г. двор в очередной раз находился в Москве, и там как раз взбунтовались рабочие суконных мануфактур из-за обсчетов хозяев. Отчаянный авантюрист, подпоручик Бутырского полка Батурин организовал заговор. Сугубо для собственного возвышения придумал посадить на престол Петра. Агитировал солдат, наобещав им капитанские чины. Надеялся увлечь разбушевавшихся рабочих, сопровождавших Елизавету преображенцев. Планировал «вдруг ночью нагрянуть на дворец и арестовать государыню со всем двором», Разумовского убить, а архиереев заставить короновать наследника императором.

Главное было – договориться с самим наследником, получить от него денег для раздачи солдатам и фабричным. Батурин сумел подстеречь Петра на охоте, наедине. Но он плохо знал голштинского «героя». Едва офицер высказал свою идею, тот пришел в ужас и ускакал прочь [20]. Хотя и императрице доложить побоялся, она ничего не узнала. Да и волнения на мануфактурах от нее скрыли. Заговор без фигуры наследника развалился сам собой.

Но вызрел и заговор иного рода. Среди самых близких лиц императрицы были братья Шуваловы. Служили ей, когда она еще была царевной, участвовали в перевороте. Петр Шувалов возвысился тем, что женился на ее давней подруге и наперснице Мавре Шепелевой. Второй, Александр, стал главой политического сыска, Тайной канцелярии. Теперь же Шуваловы и Мавра заметили охлаждение между государыней и Разумовским. Может, муж-фаворит стал не тот, как раньше. Но и Елизавета к 40 годам полнела, оплывала, кожа портилась от косметики. Она гнала от себя мысли о старости, цеплялась за увядающую красоту. Шуваловы решили воспользоваться, дав ей иллюзии «второй молодости».

Во время паломничества в Саввино-Сторожевский монастырь заглянули в имение Знаменское, и там как бы случайно оказался двоюродный брат Петра и Александра, 18-летний красавчик Иван Шувалов. «Верная» Мавра постаралась заинтересовать им царицу, и юношу зачислили ко двору пажом, быстро возвели в камер-юнкеры. По высшему свету разнеслась сенсация, сменился «ночной император». Алексей Разумовский воспринял случившееся философски. Без скандалов, борьбы. Трезво оценивал, что его тайная жена – еще и императрица, отошел в сторону. Но и для Елизаветы он остался хорошим другом. Сохранил имения и богатства, высокое положение. В общем, восторжествовали «современные» для той эпохи нравы, когда наличие супруга и одновременно фаворита признавалось вполне нормальным. Кстати, и Мавра Шувалова не закатывала сцен ревности, хотя все знали, что фаворитка ее мужа – княгиня Куракина.

Иван Шувалов не лез на первый план, не демонстрировал свое особое положение. Однако приобрел колоссальное влияние на государыню. Настраивал ее мнение по государственным вопросам – во что Разумовский никогда не вмешивался. А группировка Шуваловых через него наращивала влияние и в экономике страны, и в политике. С Бестужевым эта группировка враждовала, сделала ставку на его соперника Воронцова. Они же были «одного поля ягодой», из «старых друзей» Елизаветы.

А Екатерине в это же время добавлялись новые оплеухи высочайшего недовольства. Вдоволь отплясав на одном из балов, разгоряченная и радостная, она вдруг получила ледяной душ от императрицы. Та объявила, что вина за четырехлетнюю бездетность лежит исключительно на ней. Очевидно, у нее в организме имеется скрытый недостаток, поэтому к ней пришлют повивальную бабку для осмотра [12, с. 100].

Состоялся ли визит, который заведомо не мог ничего выявить, осталось за кадром. Но Екатерину зажали со всех сторон, травили. Ей не на кого было опереться, у нее не было даже друзей. Однако она, взвесив расстановку сил, сумела сделать мастерский ход. Нашла себе союзника в лице… прежнего главного противника. Обратилась к Бестужеву. И умело изложила не все накипевшее, а лишь некоторые вопиющие факты. Чтобы не выглядело огульным охаиванием мужа, протестом против такого брака.

Сообщила канцлеру, «что она с супругом своим всю ночь занимается экзерсициею ружьем, что они стоят попеременно у дверей, что ей это занятие весьма наскучило, да и руки и плечи у нее болят от ружья». Просила «сделать ей благодеяние, уговорить великого князя… чтобы он оставил ее в покое, не заставлял бы по ночам обучаться ружейной экзерсиции» – а доложить императрице она не смеет, «страшась тем прогневать ее величество» [21, с. 79]. Вроде бы пожаловалась на частную неприятность – но раскрыла, чем супруги занимаются по ночам. Можно ли зачать детей ружейной муштрой?

Что ж, Бестужев вовсе не был персональным врагом Екатерины. Старался лишь в международных интригах соблюсти государственные интересы. А обращение оценил правильно: великая княгиня просится под его покровительство. Курируя «молодой двор», он и сам знал гораздо больше, чем царица, зашоренная предвзятой любовью к племяннику. Уже видел, что Петр – сам по себе проблема и для России, и лично для канцлера. Для Бестужева обозначилась и угроза со стороны Шуваловых. При таком раскладе альянс с великой княгиней был очень важным. Пока ее фигура значила слишком мало. Но она являлась будущей императрицей. И можно было придать ей больший вес. Бестужев пошел на сближение. А ему подчинялись надзиратели при «молодом дворе». Режим содержания Екатерины заметно ослабел…

Уроков из недавней войны Франция так и не извлекла. Ее политика вернулась в традиционное русло. Бороться с Австрией, оттягивая под свое влияние итальянские и германские государства. В колониях соперничать с Англией. А Россию максимально ослабить любыми средствами. Для этого французская дипломатия активно подстрекала Турцию. В Польше покупала сенаторов и панов, усиливая там «французскую» партию. В шведском парламенте финансировала воинственную «партию шляп» с идеями реванша над русскими. А в 1751 г. в Стокгольме любекский Адольф Фредрик занял престол умершего короля, и новая прусская королева активно поддержала ту же линию, зазвучали агрессивные призывы.