В такой обстановке Бестужев видел единственно правильным опираться на союзы с Австрией и Англией. Перед Елизаветой авторитетно называл это «системой Петра». Что являлось подтасовкой, Петр гибко и неоднократно менял дипломатические ориентиры. Однако канцлер опять потерял монополию на международные дела, его оттирали от императрицы соперники.
Петр Шувалов стал теперь неофициальным главой правительства, задавал тон в Сенате. Энергичный, умный, инициативный, с недюжинной деловой хваткой. Но и крайне честолюбивый, алчный. Все его проекты так или иначе оборачивались сказочными барышами для автора – денежная реформа, учреждение первых в России банков. Он вводил монополии на те или иные товары и промыслы, отдавая их на откуп частным лицам – самому Шувалову или его клевретам. Развернул приватизацию металлургических заводов Урала, и лучшие хапнул сам, ухитрившись не заплатить ни копейки. В короткие сроки он стал богатейшим человеком России. Иногда привлекал в компаньоны брата Александра – начальника Тайной канцелярии. Попробуй-ка поспорь.
А фаворит, Иван Шувалов, был совсем не похожим на братьев. За материальными благами не гнался (они и так сыпались на любимца государыни). Его влекло высокое искусство, идеи французского «просвещения». Утонченный «петиметр», изысканный щеголь, он стал неофициальным «министром культуры». Под его эгидой создавались Московский университет, Императорский театр, Академия художеств. Он стал и покровителем масонов. Все его выдвиженцы были из «вольных каменщиков». А идеалом для подражания Иван Шувалов видел Францию, тянулся к ней.
Никаких полномочий в международных делах он не имел. Но привлек вице-канцлера Михаила Воронцова. Выручил его из опального положения, вернул расположение императрицы. К группировке пристроился и брат вице-канцлера Роман Воронцов, такой же хапуга, как Петр Шувалов, но размахом меньше и без творческой выдумки, его прозвали «Роман – большой карман». Однако «просвещение» и он уважал, среди российских масонов имел ранг «великого магистра».
В противовес Бестужеву эта группировка стала забрасывать удочки для сближения с Францией. Дипломатические отношения с ней оставались разорванными, однако предпринимались неофициальные шаги через купцов, банкиров, придворных. Причем от канцлера эти связи скрывались. Его даже начали нарочито ущемлять – например, «забывали» прислать приглашения на те или иные придворные торжества.
Но особняком и от «австрийского», и от «французского» курса очутился наследник с его почитанием Пруссии и неприязнью ко всему русскому. А помалкивать он так и не научился, да и не считал нужным. Узнав, что его дядя стал шведским королем, сокрушался: «Затащили меня в эту проклятую Россию, где я должен считать себя государственным арестантом, тогда как если бы оставили меня на воле, то теперь я сидел бы на престоле цивилизованного народа».
Екатерина с мужем Петром Федоровичем
О его высказываниях расходилась молва, и прусский посол доносил Фридриху: «Русский народ так ненавидит великого князя, что он рискует лишиться короны даже и в том случае, если б она естественно перешла к нему по смерти императрицы» [22, с. 390]. Кое-что доходило до Елизаветы, она устраивала племяннику выволочки. Но он с детских лет, с палки Брюммера, отчаянно трусил, когда его ругают. Лгал и изворачивался, наивно и неумело, еще больше раздражая императрицу. Хотя с Петром, в отличие от Екатерины, государыня все же сдерживалась. Цеплялась за надежды, что исправится. Другого-то наследника у нее не было.
Но и у него потомства не было – а со свадьбы миновало 6 лет! Между тем 23-летняя Екатерина расцвела красотой и здоровьем, сверкала на балах, в ней открывали умную и интересную собеседницу. Были и такие кавалеры, кто влюблялся в нее. Одним из них стал младший брат бывшего фаворита Кирилл Разумовский. Императрица обласкала его, отправила для образования за границу. По возвращении женила на богатейшей Екатерине Нарышкиной (собственной троюродной сестре). Поставила президентом Академии наук и гетманом Малороссии – выполнив просьбы казачьих начальников об автономии. Екатерина крепко запала ему в душу. Он «подружился» с наследником. Когда «молодой двор» находился в Ораниенбауме, Разумовский каждый день скакал верхом 60 верст – только бы увидеть великую княгиню. Но чувств своих так и не открыл, понимая опасность, в первую очередь для нее.
Однако и Бестужев был зубром в придворных интригах. У него были свои люди в окружении Елизаветы. Через них, по капельке, императрице внушали сомнения: а точно ли в бесплодии виновата Екатерина? А если нет? Постепенно подвели к идее: ради продолжения династии надо попробовать крайний вариант. Имелся и прецедент: ходили упорные слухи, что старшему брату Петра I, больному царю Ивану, «помог» в продолжении рода стольник Юшков, откуда и пошла ветвь Анны Иоанновны, Анны Леопольдовны. Государыня далеко не сразу, но решилась.
Около 1752 г. при дворе наследника появились два молодых аристократа, Сергей Салтыков и Лев Нарышкин. Галантные, симпатичные, остроумные. Оба, кстати, царские родственники. Салтыков – по супруге упомянутого царя Ивана, Нарышкин – по матери Петра I. И оба из друзей Бестужева. А гофмейстерина Чоглокова завела вдруг с Екатериной неожиданный разговор. Как бы по своей инициативе, но ясно, что без самого высокого указания она на такое не осмелилась бы. Даже для нее самой тема была чуждой, она стеснялась, сбивалась.
Расхваливала супружескую верность великой княгини, но оговаривалась, что высшие интересы иногда требуют нарушить принципы. Предложила, чтобы муж и жена нашли партнеров по вкусу, заверив, что она мешать не будет. Екатерине представила на выбор Салтыкова с Нарышкиным, и та намекнула на первого. По отдельности такой же разговор состоялся с Петром, и его поманили молоденькой вдовушкой Грот. На охоте устроили «случайность», великая княгиня и Салтыков оказались наедине. Кавалер разыграл самую пылкую влюбленность. Он женился два года назад (брали-то проверенных для зачатия). Однако изобразил разочарование в молодой жене. Екатерина позже вспоминала: «По части интриг он был настоящий бес».
Начались свидания, на которые слуги закрывали глаза. И… вскоре оборвались. Опытная вдова Грот при встречах с Петром обнаружила тот самый дефект, который он скрывал, и который, по донесениям иностранных послов, легко мог устранить любой хирург или раввин. Едва лишь дошло до императрицы, она без оговорок предала племянника в руки лейб-медиков, совершивших нужную операцию [23, c. 295]. А Салтыкова Елизавета немедленно услала «в отпуск» в подмосковные имения, «заместитель» мужа больше не требовался. И без того поползли сплетни, что ребенок будет не от наследника.
Хотя и сейчас получилось не сразу. Дважды у великой княгини случались выкидыши. Один раз аукнулась верховая езда. Другой – на охоте попала под дождь, вымокла. Ей запретили и лошадей, и танцы. Наконец, она понесла в третий раз. Лишь тогда Салтыкова вернули из «отпуска», поддерживать настроение влюбленной в него великой княгини. 20 сентября 1754 г. начались тяжелые роды. Вместе с повитухой примчалась Елизавета с приближенными, вызвали мужа. На свет появился мальчик. Императрица без ума от радости тут же нарекла его Павлом. Велела акушерке нести его в собственные покои. Удалилась с роем любимцев. Исчез и Петр – пил со всеми, кто его поздравлял.
А про Екатерину… забыли. В то время ложе для роженицы устраивали на полу, она так и лежала, измученная и обессилевшая. Из-под дверей и из окна дуло. С ней осталась лишь тихонькая камер-фрау Владиславова. Великая княгиня просила воды, а та оправдывалась, что не смеет дать без разрешения акушерки. И позвать слуг, перенести великую княгиню на кровать, стоявшую рядом, тоже не смела. Но акушерка как ушла с государыней, так и не вернулась. Лишь через три часа случайно заглянула Мавра Шувалова, возмутилась, Екатерину уложили в постель, напоили.
